Когда я в тысяча восемьсот девяностом году была в Лондоне, то часто встречалась в одном знакомом доме с богатым американцем, большим путешественником и лингвистом, к удивлению моему, хорошо знавшим русскую литературу и если не говорившим особенно бегло, зато прекрасно понимавшим наш язык. Он удивил меня еще более знанием русских обычаев, суеверий, гаданий. На мое изумление по этому поводу американец засмеялся и возразил:
– У меня хорошая память, а два тома русских сказаний Сахарова – моя настольная книга. И знаете ли, когда я жил в Индии – я четыре года провел на Ганге и за Гангом, – я занимался сравнением ваших поверий и гаданий с древними индусскими верованиями и, право же, нашел много схожего. Между прочим, знаете ли, что индусские девушки тоже в зеркало – или все равно, в воду или стекло – смотрят, гадая о суженом. Мало этого, их поверье говорит, что лучшее время для гаданий – час перехода старого года в новый!..
По этому поводу поднялись расспросы и общий разговор, под шумок которого мистер Л-инг, смеясь, обратился ко мне.
– Я знаю, что вы любите такие особенные происшествия, которым не все верят. Хотите, я вам дам прочесть и даже подарю одну маленькую рукопись о том, как я раз вздумал «гадать» (он это слово сказал по-русски) под Новый год, живя возле Дарджилинга, и что из этого вышло.
Я отвечала, что буду очень рада, и спросила:
– А рассказать об этом в России можно?
Он подумал и отвечал:
– Рассказывайте, кому хотите, устно, но напечатать это даю вам право только после моей смерти. Иначе меня засмеют, когда приеду к вам в Петербург. А я непременно думаю там еще погостить.
Исполняя желание м-ра Л-инга, я молчала и только теперь решилась предать гласности его рукопись, потому что автор, к сожалению, погиб в Чикаго в одной из многих печальных катастроф, ознаменовавших мировое столпотворение нынешнего года. Вот этот рассказ.
Смолоду я был большой мечтатель. Катался по земному шару не с одной лишь научной целью или ради удовольствия, а с тайной надеждой одолеть некоторые тайны космические и силы природы, мало кому ведомые. В Индии я решил употребить все средства, чтобы познакомиться с искусством факиров, а по возможности, проникнуть в более отвлеченные и сокровенные таинства знаний радж-йогов, высших знатоков оккультизма. С этой целью я избегал модных центров, стараясь внутри страны найти учителя действительно мудрого, а не шарлатана, каких там много. Мне посчастливилось напасть на такого. Мое основательное знание санскритского языка помогло теоретическим занятиям нашим идти быстро, и наступал уже срок, назначенный моим гуру (учителем) для начала практических опытов, когда вдруг в конце декабря он сильно заболел. Я навещал его, опасность миновала, но болезнь была из тех, которые требуют долгого выздоровления и предосторожностей.
Я очень скучал без моего наставника, но решил исполнить его просьбу – ничего не предпринимать нового без него.
В один вечер ко мне прибежал юноша с запиской. Я прочел в ней следующее: «Не пугайтесь, молодой друг мой, если я буду в отсутствии дней семь, а может, и более. Чтобы мое тело скорее поправилось, я решился дать ему хороший физический и духовный отдых. Я уйду. Оставлю телесную оболочку на время отдохнуть в летаргии. Ждите меня через неделю. Дхарма Шастри».
Я тотчас последовал за мальчиком в их бенглоу – плетенный из тростника шалаш, осененный пальмами, где учитель жил с этим юношей, подобранным им в лесу. Туда ребенка, вероятно, снесла на гибель грешная мать, а гуру вырастил мальчика и готовился из него сделать такого же мудреца, каким был сам. Однако, войдя в шалаш, я нашел наставника недвижимым и бездыханным… По-видимому, на ложе покоилось его безжизненное тело, но я, понимая смысл выражения «оставлю телесную оболочку на время», не испугался, тем более что воспитанник выглядел совершенно спокойным, уверяя, что такое явление не впервые случается с Дхарма Шастри, что после такого «отсутствия» учитель всегда становится бодрее и здоровее. Надо сказать, что на вид мой гуру был человек лет сорока, но местные старики меня уверяли, что не помнят его другим и что он гораздо старше их. Это был скромный, тихий человек, худой и небольшого роста, совсем обыкновенной наружности, только резко очерченный подбородок и сильно выдающийся лоб изобличали в нем силу воли и способность глубоко мыслить, сосредотачиваясь на одном предмете или желании. Я видел в Дхарма Шастри еще одну замечательную черту: по-моему, глаза его меняли не только выражение, но и цвет… Впрочем, другие этого не замечали.
Итак, я оставил гуру в трансе, уверенный, что не увижу его оживления ранее недели. Прощаясь, я спросил мальчика, не боится ли он оставаться один с бесчувственным и недвижимым учителем в лесу, где много змей и диких зверей, а пожалуй, и недобрых людей. Мальчик уверенно покачал головой, возразив, что недобрых людей для них нет: гуру все любят, не только люди, но и звери, а от всякого зла хранят их «добрые силы – Питри».
Я слышал об этом поверье и оставил мальчика, успокоенный.
