– Так я не в зеркале ее увижу, а здесь, перед собой? – вопросил Агасфер.
– Да. Сияние зеркала так велико, что ты был бы ослеплен и ничего не увидел бы, если бы не эта туманная завеса. Но помни, странник: что бы ты ни видел, ты должен хранить молчание. Одно твое слово – и все исчезнет!.. Теперь считай десятки лет, истекшие со времени события, которое ты желаешь видеть. Не ошибись в счете: от этого зависит хронологическая верность картин. Ты можешь проследить всю жизнь человека, который тебя интересует… Считай же годы десятками, как только свет, подобный солнечному, изойдет из зеркала, и подымется пред нами занавес; я же буду отсчитывать твои десятки вот этим маленьким жезлом.
И Корнелий посыпал угли каким-то порошком, а сам начал чертить по воздуху каббалистические знаки магическим жезлом.
Почти тотчас же, исходя из жаровни, стало развертываться нечто вроде белой пелены, дотянувшись почти до потолка и закрыв всю внутреннюю часть комнаты. В то же время зеркало за этой занавесью разгоралось таким ослепительным блеском, будто действительно обращалось в солнце. Лучи его, окрашиваясь, принимая цвета и формы существующих в природе предметов и созданий, ударяли в завесу – и вот уже начали образовываться на ней картины, лица, пейзажи.
– Пора! – промолвил торжественно маг.
И, встав, поднял руки к небу, потом быстро опустил их к земле… Целые снопы искр, белых, как алмазы, посыпались сверху, а снизу брызнул фейерверк цветистых лучей, и все это ослепительно яркое сияние сосредоточилось в зеркале, будто поглощенное им.
– Считай десятки лет! – приказал Агриппа.
Став рядом, при каждой цифре, произносимой Агасфером, он повелительно махал жезлом.
Ровно 161 раз жезл поднялся и опустился, и с каждым новым взмахом ужас яснее выражался на лице Агриппы… Наконец, усталый и пораженный, он остановился, глядя на своего дивного посетителя.
«Так это правда!.. Это он, точно он – вечный странник, осужденный на бессмертие Агасфер…»
Да, иначе быть не могло. Та красавица, которую гость так страстно желал увидеть, уже несколько секунд была перед ними; с каждым взмахом волшебного жезла вырастая из ребенка и делаясь прелестною девушкой, она теперь достигла полного расцвета юности и стояла пред своим 1500-летним женихом в той именно среде и обстановке, окруженная именно теми лицами, которые были при ней в далекий день, о коем мыслил он.
Туманная пелена расцветилась и ожила точным изображением древнееврейского празднества. На первом плане зеленела роскошная долина, орошенная потоком. Источник, весь в пене, вырывался из группы скал и стремился вниз по цветущему склону, осененному там и сям группами пальм, рощами оливковых и гранатовых кустов. Кое-где в густой траве отдыхали домашние животные; бродила ручная газель, весело приближаясь на зов своей балованной молоденькой хозяйки, единственной дочери раввина Эзры, известного своим богатством. Ревекка полулежала в тени развесистого кедра, любуясь играми юношей, девушек и детей, веселившихся ради первого дня опресноков. То было ровно за год до рокового события.
В немом восторге взирал Агасфер на картину своей счастливой юности, и по мере того как мысль его шла вперед, вызывая другие воспоминания, иные, ближайшие по времени, сцены появлялись на волшебной ткани, растянутой пред ними. Чередовались окружавшие девушку декорации и лица, но сама Ревекка оставалась все та же, меняясь лишь в возрасте и одеждах…
Вот стерлись с первого плана высокие горы, исчезли и живописные кущи сада на берегах Кедрона. Видневшиеся вдали здания большого города приблизились, и пред зрителями прошли не только улицы, строения и площади Иерусалима, но и вся мировая драма, разыгравшаяся 1600 лет назад в Синедрионе, в претории и, наконец, на Голгофе, – но лишь настолько, насколько участвовала в ней или видела ее та, на которой сосредоточивались помыслы еврея.
Вспоминать он мог только до роковой для него минуты, когда Христос остановился у его порога, когда жестокое слово Агасфера, в порыве гордыни обращенное на Спасителя мира, обрушилось на его собственную голову, когда в ответ на оскорбление он увидел безмолвный упрек, тихое горе о нем самом в кротком взгляде Иисуса, омраченном кровью, струившейся из-под тернового венца. Тогда понял грешник всю глубину, весь ужас своего непоправимого преступления и – побежал!.. Побежал, не оглядываясь на дом свой, на стены родного города, на горы и долы, и долго-долго бежал с ужасом и отчаянием в сердце, гонимый призраками ада, пока не свалился без сил и без памяти. Но не для отдыха, не для успокоения: их для Агасфера в природе уже не было! Едва опомнившись, он вскочил, чувствуя не землю, а лютый огонь под ногами, и снова побежал. И так опять, и опять, и всегда – поныне и до века, и во веки веков, без отдыха, без срока…
