– Неужели ты, мудрец и ученый, не знаешь, что сказка – только забытая или переиначенная действительность? – вопросил гость. – Что многое реальное на свете часто гораздо изумительнее любой волшебной сказки?.. Так слушай же, что я тебе поведаю, Агриппа. В ранней юности, бывало, глядел я на заходившее светило дня, радостно помышляя, что через несколько часов оно опять выплывет и засияет вечным блеском на тверди небесной, вновь и вновь освещая землю и ею любуясь. Я, в безумии своем, втайне желал бессмертия солнца, завидовал его долголетию… Но ныне я познал, что молодость часто стремится к тому, от чего была бы рада избавиться старость. За тяжкий грех немилосердия дана мне участь бессмертного светила: изо дня в день безостановочно кружу я по земле, не находя покоя, и лишь теперь познал, как счастливы те смертные, которым позволено пройти краткий срок до желанного отдыха. У меня же его не будет!.. Я лишился его по своей вине, в безумии гордыни и жестокосердия!
И удивительный странник поник усталой головою на свои бескровные руки.
Корнелий Агриппа смотрел на него со страхом, с сожалением, в изумленном недоумении, не зная, что решить: был ли то безумец, лишенный рассудка, или действительно он видел перед собою воплощение той личности, которую доныне считал мифом, плодом фантазии и суеверия первых христиан.
Пришелец прервал его размышления.
– Позволь присесть мне, – попросил он. – Сегодня ночь искупления всех грешных деяний, ночь всепрощения! Сегодня я имею право отдохнуть.
Ученый поспешил усадить гостя и предложить ему вина, плодов и хлеба, все еще думая, что перед ним безумный. Однако странник отказался от пищи; он еле прикоснулся к кубку иссохшими губами и, с благодарностью и надеждой глядя на мудреца, заговорил, вновь оживившись:
– Не смею долго отнимать тебя от твоих занятий и сам не могу долее терпеть неизвестности. Скажи мне, о премудрый Корнелий Агриппа, справедливо ли молва называет тебя обладателем волшебного «зеркала прошедшего и будущего»? Верно ли то, что всякий, кто с упованием и верой посмотрит в сей магический диск, увидит в нем отражение прошлой жизни и давно покинувшие землю лица, видеть которых жаждет душа его?
– Кого бы ты желал увидеть? – спросил Агриппа. – Чем ближе были узы, соединявшие людей, тем возможнее вызывать их отражения в моем магическом зеркале.
– Ближе той, мирской, давно прошедшей жизни, о коей желал бы я узнать, у меня не было. Семьи я не знал, потомства не имел… Все чувства души моей, весь пыл молодого когда-то сердца я излил на девушку, которая должна была стать моей, если б не гибельный мой грех. Хочу, о, всеми силами бытия хочу увидеть Ревекку, дочь раввина Эбена Эзры!.. Хочу узнать, что сталось с ней. Какую долю она избрала себе после моей невольной измены, после исчезновения моего из Иерусалима, из пределов Палестины? Века веков личных мучений не так пугают меня, как мысль, что Ревекка страдала тот краткий срок, который был сужден ей на земле. – Он вновь отчаянно закрыл лицо руками и с тяжким стоном продолжал: – Подумай: какова мне неизвестность, ты, счастливый смертный, не утративший права ждать законного конца земных страданий и тревог. Подумай: мириады живых существ уходят в свое время; миллионы миллионов боятся смерти, не хотят ее – а умирают, хоть переполнены желанием жизни на земле. Я же ненавижу свою жизнь! Радостно бы принял я жесточайшие истязания, зная, что за ними ждет меня могила, – но мне нет смерти, нет конца!.. Реки иссыхают, скалы распадаются во прах, величайшие памятники разрушаются – всему приходит конец. Нет его только Агасферу, злосчастному сыну Мариамны… О! Дай мне, дай в эту милосердную, всепрощающую ночь утешение – еще единый раз увидеть мою Ревекку, узнать, что с нею сталось, и, если возможно, успокоиться в том, что мой грех не пал на ее голову!..
Весь дрожа, Корнелий Агриппа ответил ему:
– Да будет по-твоему, мой странный посетитель. Кто бы ты ни был, откуда бы ни появился – из геенны или из рая, из видимых или невидимых областей мироздания, – я сделаю все возможное, чтобы удовлетворить тебя.
И мудрец тотчас же приступил к заклинаниям.
Певучим голосом бормоча неведомые слова, Агриппа снял покрывала, скрывавшие от глаз «зеркало прошлых и будущих веков», окурил его одуряющею манделлой – семенами черного растения гробниц, собранного в окрестностях Кедрона, потом ароматическою таккой, в народе называемою травой Святой Троицы; когда рассеялся их дым, он отполировал блестящую металлическую поверхность вогнутого зеркала мягкими тканями и мехами. Потом, продолжая свои канты, поставил зеркало на место, а между ним и своим посетителем, безмолвно ждавшим окончания приготовлений, поместил треножник с пылающими углями.
– Теперь ты сам должен помогать мне, – обратился к гостю заклинатель. – Сейчас я посыплю на огонь нечто, что подымется белою прозрачною завесой между нами и «зеркалом веков». На этой завесе отразится, что ты желаешь видеть, как наши тени отражаются в солнечный день на стенах. Но только эти тени не будут лишены ни жизненной окраски, ни самобытного движения…
