– Софья Павловна, как мне благодарить вас?! Я сам не смею, но поручу жене обнять и расцеловать вас при первом же свидании.
– Qu’à cela ne tienne! [14] Позволяю вам себе это позволить самому, если только жена вам позволит! – рассмеялась Орнаева. – Что, ведь не преувеличивала я, когда писала, что эта девушка – находка для поэта и живописца?
– Какое преувеличивали! Да я и ожидать не мог такого изящества, такого ума, знания, талантов и полного неведения своих преимуществ и красоты! Помилуй бог, она прямо-таки премудрый доктор Фауст в образе прелестнейшей из Гретхен! А этот старик тоже оригинал удивительный – древний пророк, волхв по наружности и по знаниям!
– Ну, она гораздо значительнее отца по талантам.
– Согласен. Она какая-то свыше одаренная и просветленная пифия. Удивительные, загадочные люди! Я страшно вам благодарен, Софья Павловна.
– Я так и знала. Но теперь передам вам свои планы касательно этой прелестной девочки. Вы должны мне помочь ее отшлифовать для света. Лишать общество такой самобытной жемчужины и предавать ее увяданию в этом диком захолустье, вы понимаете, грешно. Надо уговорить их перебраться в Петербург, поехать за границу летом. Вывести их, в особенности ее, на свет божий!
Нечего и говорить, с какой готовностью ухватился за идею Орнаевой художник. Они до поздней ночи строили на эту тему планы совместных действий.
В то же время Майя думала, засыпая: «Ну что ж, Кассиний говорил, чтобы я не чуждалась людей, не сторонилась общества. Лучше начать жизнь – мою новую, обыденную, скучную жизнь – со сближения с такими интересными людьми, как Орнаева и Бухаров, чем ездить в город или к другим соседям на вечеринки с танцами».
И заснула Майя безмятежно; а на другой день отправилась в Рейхштейн. На третий же день, впервые в жизни, осталась ночевать вне родного дома и прогостила две недели у Софьи Павловны Орнаевой, лишь навещая отца, который, впрочем, и сам целые дни проводил в замке.
Одуряющая атмосфера вечной суетни, лихорадочного веселья, окружавшая новую и пока единственную приятельницу Майи, мало-помалу, исподволь и незаметно втягивала ее в свою трясину.
Опомнившись через месяц, Майя очень изумилась. В одно зимнее утро она вдруг увидала себя в незнакомой обстановке, вдали от родного гнезда, в большом городе среди шумного общества, где все почему-то интересовались ею, восхищались каждым словом ее и каждым движением. Девушку, впрочем, не смущало и даже не удивляло общее поклонение; ее постепенно приучили в Рейхштейне к восторженным хвалам. Она принимала их как ласку, а не как лесть и сама искренне отвечала приязнью своим новым знакомым.
В Петербурге, в обширном обществе, которое она нашла у Орнаевой и Бухаровых, друзей нашлось ей множество. Театры, опера, выставки, даже презираемые ею заглазно балы произвели на Майю блестящее впечатление. Она охотно осталась бы дольше гостить у Бухаровых, которые ее усердно о том просили, но отец, пробывший только с неделю в столице, писал грустные письма, по которым Майя предположила, что он болен, испугалась и решила тотчас ехать домой.
Тогда и Орнаева собралась, уверяя, что только ради молодой подруги и жила здесь.
На первой неделе поста они возвратились: Майя, как в чаду от множества новых впечатлений, и Орнаева, сильно озабоченная. Из данного ей срока оставалось менее четырех месяцев, а она не видела у Майи никаких признаков сердечных движений.
– Легко ему приказывать: «Устройте, чтобы ее сердце заговорило», а если оно не может, не умеет говорить? Ведь бывают немые от природы! – досадливо иронизировала она сама с собою. – Эта девочка, как истое создание не от мира сего вроде русалки или эльфа, не поддается никаким человеческим чувствам. Уж я ль с ней не бьюсь – и ничего! Ни кокетства, ни тщеславия, я уж не поминаю о влюбленности… Это не живой человек, а поэтическая кукла, набитая мистицизмом.
Так рассуждала Орнаева, но, в сущности, в Майе произошла большая перемена. Она не влюбилась ни в кого, это правда, но вошла во вкус развлечений, начала ценить блеск и удовольствия, которых суетность осудили бы те, чье одобрение в прежнее время доставляло Майе величайшее счастие. Месяц в городе среди вечной суеты и праздности свел ее с колеи, приучил не думать о том, что сказал бы Кассиний о ее препровождении времени. Среди массы развлечений, о которых прежде не имела понятия, девушка не то чтобы совсем забыла наставника, но уже не так много и часто о нем думала. Однако, едва Майя вернулась домой, ее охватили воспоминания, и она сама себе ужаснулась, сообразив, как мало во все это время думала о прежнем, как редко вспоминала наставления своего духовного друга.
Прошедшее нахлынуло и охватило ее с новой силой, как только она вошла в дом, где протекло ее детство. С непривычки девушке казалось, что она целый век здесь не бывала. Ей так захотелось полнее окунуться в прежнюю атмосферу, что она рада была остаться одна с отцом, когда уехала Орнаева.
