В начале мая, в одну совсем белую ночь, войдя в свою комнату, Орнаева бросилась, утомленная, измученная неудачами, в кресло. Что ж это такое, наконец? Чем виновата она, что ей ничто не удается? Книг, которые она дает Майе, та не читает, советов не слушает, даже к самым речам тетушки невнимательна. Софья Павловна так рассчитывала на влияние этой поездки – и что же вышло? Ничего!.. Майя теперь и не вспоминает ни о ком из своих поклонников. Да и их, дураков, ни одного не заманишь сюда никакими просьбами. Ухаживать, пока девица на глазах, восторгаться – это им по нраву! А на что-нибудь решительное пойти не хватает силенок. Ах, если бы Майя была богата, если бы за поэтической ее красотой стояла прозаическая, но внушительная цифра приданого, которой можно было бы ослеплять нерешительных претендентов! Тогда они не побоялись бы распутицы. Много бы охотников нашлось очертя голову вступить в конкурсное соискание взаимности барышни и ее руки. Задача тогда была бы несравненно легче, но этот старый дурак, не стесняясь, вправо и влево успел ославить, что разорился на свои аппараты и опыты, а бесприданница-невеста у нас, известно, будь она одарена красами и талантами не одной только крестной матерью-колдуньей, а целым сонмом ведьм и волшебниц, в матримониальной игре банка не сорвет. Она, Орнаева, пыталась было распространять молву о богатстве Ринарди, прекрасно зная, что, если на то пойдет, братство не постоит за суммой приданого; недаром в том письме давали на средства карт-бланш. Но какими средствами заставить отца или дочь взять деньги? Они ни за что не согласятся принять подарка даже от нее, своей мнимой родственницы. Хоть бы устроили так, чтобы на их выигрышный билет выпал славный куш!..
При этой мысли, ей блеснувшей, Орнаева вскочила, хлопнув себя по лбу.
Это была счастливая идея, но… есть ли у них билеты выигрышных займов? Это еще вопрос. С такими людьми, не от мира сего, всё вопрос! Любые практические дела им по принципу и на практике чужды. Но это можно поправить: заставить купить билет или упросить Майю принять его в подарок.
Или еще вернее: попросить старика разменять ей купон. Мол, давно хотела продать… Как-нибудь можно убедить Ринарди, а тогда уже их дело устроить так, чтоб на этот билет пал выигрыш… Разумеется, огромный! Принципал справится без затруднения, если это нужно для дела. Разумеется, двести тысяч – не Голконда [15], но…
Орнаева вдруг остановилась как вкопанная, пораженная не звуком голоса, а скорее сознанием чужого голоса возле или даже внутри себя.
«Нет! – говорил голос. – Это не нужно».
И в ту же минуту ей блеснул на камине зеленовато-синий огонек.
Как виноватая, вся холодея внутренне, Орнаева взяла светящееся письмо и прочла его с тяжелым замиранием сердца. Но ничего страшного в нем не оказалось. Всего две строчки:
Улыбка успокоения, даже торжества вернулась на лицо красавицы, и она со вздохом облегчения прошептала:
– Карма? Символическое имя! На их языке – воздаяние, непреложный закон возмездия. Наконец-то! Авось теперь наше дело выгорит…
И вновь эхо ли собственного ее голоса, или действительно кто другой прошептал вслед за нею, но она явственно услышала свое последнее слово, повторенное тоном насмешки:
– Выгорит!
Раз утром, встретясь за завтраком, профессор, необыкновенно оживленный, сказал дочери:
– Ну, милочка, приснился и мне необычайно яркий сон.
Майя посмотрела внимательно на отца и спросила:
– Что ж за сон тебя так порадовал, папа?
– Да уж и не знаю, право, сном или светлым видением назвать мне свою ночную грезу, – начал рассказывать Ринарди. – Меня посетила богиня! Уверяю тебя, милочка, что ко мне нынче спустилась сама Юнона или премудрая Изида. Представь себе, я даже не сумею точно сказать тебе, как я ее увидел и какой у ней был вид. Знаю только, что я вдруг ощутил возле себя чье-то светлое, желанное присутствие. Я открыл глаза и увидел образ женщины, которую вначале принял за тебя, Майинька. Она стояла на пороге дверей на лестницу в обсерваторию и манила меня вверх, за собою.
– И ты пошел за ней? Послушал ее?
– Без сомнения! Во мне даже ни на секунду не родилось колебания. Столько привета было во взгляде ее, столько повелительности в призыве, что я последовал за ней, как за магнитом…
– Напрасно. Никогда не поддавайся таким видениям. О, красавицы, являющиеся ученым, часто завлекают их в беду! Разве ты не читал…
Добродушный смех отца прервал ее речь.
– Полно, девочка моя! Ты меня смешишь. Разве я волен в своих снах?
– Да, если это был только сон, простой сон.
– Друг мой! Простой иль не простой – разве могу я знать? Ведь я не одарен, как ты… Во всяком случае, выбор действий мне не был дан. Я не мог не идти, пошел – и не раскаялся! Ты помнишь зрелище, что осенью показывал нам с тобою барон Велиар?
