Того же нельзя было сказать о профессоре. Целуя и сжимая в объятиях дочь, он смотрел на улыбающуюся ему кузину и припал к руке ее с горячностью не меньшей. Ринарди едва ли не одинаково скучал по ним обеим, пока они были в Петербурге, и не раз ловил себя на размышлениях: как хорошо жилось бы ему на свете оставшиеся годы, если бы так или иначе Софья Павловна навсегда поселилась бы с ними. Пожалуй бы, даже с ним одним, предполагая возможность выхода замуж дочери… Профессор легче примирился бы с последней необходимостью, чем с мыслью о разлуке с соседкой, о ее отъезде навсегда. Он горячо мечтал – и даже имел некоторое право надеяться, – что не будет осужден на столь несчастную долю: ответы Орнаевой на письма, где Ринарди сетовал на старческое одиночество, давали ему вполне определенные надежды.
Оставшись с Майей один, он попытался в подробностях разузнать об их приключениях в столице, однако дочь, напротив, без конца возвращалась к тому, что было прежде, вспоминала то, что для профессора утратило интерес со времени знакомства с кузиной. В своих стремлениях отец с дочерью теперь совершенно, в корень, расходились. Старика занимали лишь мысли об Орнаевой и нетерпеливое ожидание весенних гроз, которые могли – попросту должны были с помощью строгого исполнения всего, что предписывалось в наставлении Калиостро, – дать профессору ключ к великому могуществу. А дочь его тем временем находилась на каком-то и жизненном, и нравственном перепутье, между влечением сердца к заветам чудодейного прошлого и разнообразием новых впечатлений. Теперь, когда столичные дни миновали, она сильнее была одурманена их богатством и новизной, чем когда они были действительностью настоящего, поскольку тогда, в чаду развлечений, сразу не сумела разобраться в себе.
Но и в деревенском затишье Майя не была ограждена от влияния этих новых в ее жизни сил. Ни Орнаева, ни ее столичные приятели не оставляли девушку без известий. Первая то и дело привозила читать вслух письма их общих знакомых с восторженными панегириками Майе, сожалениями об отъезде ее, чуть ли не с объяснениями ей в любви; вторые и сами не дремали: не только писали самой девушке, но писали и о ней, усердно присылая в имение все нумера газет и журналов, где о ней говорилось. Хотя Майю в заметках не называли прямо по имени, но несомненно говорили о ней, превознося до небес. Поводом к печатным восхвалениям послужила выставка картин Бухарова, где то и дело попадались портреты барышни Ринарди в разных видах: «Эдип и Антигона», «Вдохновенная», «Лесная фея» и далее без конца.
По наружности, однако, никто не угадал бы в Майе поворота к суетности; напротив, она по виду стала величава, спокойна и уверена в себе, как женщина, много испытавшая в жизни. Попав снова в родную обстановку, охваченная прежней атмосферой, воспоминаниями всей жизни, Майя Ринарди сразу стала серьезнее, сосредоточеннее и с жаром вернулась к продолжению занятий, начертанных для нее Кассинием. Под влиянием этого к ней отчасти вернулось внешнее величавое спокойствие, заставлявшее многих предполагать, что она невозмутимее и недоступнее, нежели то было в действительности.
Тем временем наступала весна – дружная, яркая, смеющаяся.
В прежние годы Майя Ринарди целыми днями пропадала бы в лесах и рощах; теперь она почти не выходила ни в парк, ни в сад, а в Рейхштейн упорно отказывалась ездить. Она едва ли не безвылазно сидела у себя на «вышке», перечитывала прежние нравственные и научные уроки, записанные ею со слов наставника, или продолжала одинокое учение по книгам, им указанным. С отцом она теперь редко проводила время: тот был занят в лаборатории или кабинете опытами, которые ее не интересовали. Майя считала себя вправе не вмешиваться, потому что профессор и сам явно ее сторонился, даже скрытничал с нею по поводу своих занятий, о которых Орнаева теперь знала гораздо больше, чем Майя. Эта добрая родственница, впрочем, сама почти переселилась к ним: дурные дороги не допускали в замок гостей, а Софья Павловна ничего так не боялась, как одиночества. К тому же близость к отцу и дочери, постоянное наблюдение за ними, именно в настоящее время, для нее были очень важны, так что ей пришлось пустить в ход всю свою изобретательность, хитрость и влияние.
Половина срока, ей данного, истекла. Сюда, в их захолустье, никого нельзя было ожидать в такую распутицу, а профессор под влиянием каких-то особых расчетов решительно заявил, что не двинется из деревни ранее окончания своих опытов – ранее, чем пронесется над ними седьмая весенняя гроза…
Поди жди ее!.. Эта гроза, быть может, не прогремит в их небесах и до июля, – а в июне наступит роковой срок! Орнаева теряла голову. От беспокойства и страха она даже похудела и писала отчаянные письма своему принципалу.
