– Тсс! Бога ради, не произноси этого имени! Не напоминай мне об этом ужасном человеке! – болезненно-раздражительно отвечала Майя.
– Хорошо, хорошо, дитя мое! Успокойся… Я хотел только объяснить, что виденное нами тогда на одной планете я увидал без всякого аппарата в своем волшебном сне на всех светилах, покрывавших небо. Вообрази это чудное зрелище!.. Едва взойдя на вышку, я обнаружил, что весь небосклон горит чудесными разноцветными звездами, а когда я устремлял глаза на которую-либо из них, как она мгновенно словно приближалась ко мне, так что я мог свободно различать географические очертания и даже населенные пункты. А моя чудно величественная женщина-богиня стояла возле и рассказывала мне этнографию и историю каждой из планет. Я, помню, во сне подумал: уж не София ли это, о которой ты рассказывала, навестила меня?
Майя отрицательно покачала головой.
– Нет, отец, оставь эти мысли: Белые сестры на такие бесцельные проявления не тратят сил. Не сердись, папа!.. В их глазах, как я говорила тебе, занятия твои бесцельны, потому что прямого приложения им нет: все те открытия, к которым ты стремишься, были бы преждевременны. – Девушка крепко обняла отца и, любовно прижавшись к нему, продолжала: – Ты лучше послушай, что я тебе расскажу: помнишь ты свое раннее детство?
Профессор задумался и переспросил нерешительно:
– Раннее детство? Нет. Я тебе скажу почему…
– Постой! Я сама тебе скажу: потому, что по седьмому году ты заболел мозговой болезнью, после которой потерял память обо всем, что до этого было.
– Да! Я говорил тебе?
– Нет, папа, не ты мне это говорил, а Кассиний. Прощаясь, он наказал мне не забывать ни уроков его, ни тем более его самого, потому что со мною он пробыл необыкновенно долго. С другими Белые братья и сестры не могут быть долее их отрочества, лет до десяти, до двенадцати. Им, видишь ли, очень мешают окружающие избранных ими детей, особенно тех, что живут в людных, больших городах. Большей частью наставники удаляются, как только отрочество приходит на смену детским годам. Со мною же Кассинию посчастливилось потому, что я жила в чистой, здоровой атмосфере и в тихой среде, почти в одиночестве. А главное, потому, что почва, на которой я росла, была необыкновенно благоприятна…
Майя склонилась близко-близко к отцу и чуть слышно шептала ему на ухо, будто боясь, что у самих дверей и окон бывают уши.
– Он говорил, что мои способности с обеих сторон наследственны! Что вы сами, ты и мама, были такие же, как я. Ты – до семи лет, а мама дольше, до пятнадцати.
– Как, и я?.. Твоя мать – быть может. Она часто проговаривалась о таких воспоминаниях и таких странных понятиях, что, соображая впоследствии, я сам догадался, что она передала тебе отчасти свои способности и свойства. Но я?!
– Да, ты, папа. Только ты совершенно все забыл после болезни, а мама кое-что вспоминала.
– Но, дружочек мой, как могло это статься? Забыл бы я, помнили бы старшие, меня окружавшие, – протестовал Ринарди.
– Ах, батюшка, полно! Мало ли детей рассказывают старшим, что они видят и слышат, какие с ними случаются дивные дива, – но что делают взрослые? Разве помнят они или обращают внимание на эту «болтовню и вздорные бредни»? Так случилось и с тобой. Кассиний знал и тебя, и маму с рождения и любил вас обоих. Он оттого и пришел ко мне, что сначала надеялся на маму, но она умерла, однако успела ему меня поручить.
– Так она видела Кассиния? Узнала его, вспомнила? – дивился профессор.
Он задумчиво слушал рассказы дочери, как слушают старые люди давно знакомую, с детства милую сказку, которую ум отвергает, но признаёт душа.
– Да, когда мама заболела, к ней вернулись ее способности. Она тогда снова увидала и признала учителя. И, видно, ему доверяла, если просила меня не оставлять.
– Она просила? А между тем он все же, говоришь ты, тебя оставил…
– Оставил, но не совсем! – горячо возразила Майя, в увлечении возвышая голос и не замечая, что на пороге столовой, за спиной их кто-то появился и неслышно замер, прислушиваясь. – Во-первых, он вооружил меня на бой житейский всем тем, чему учил: ведь у меня томы дневников, где записаны под диктовку все уроки Кассиния, всё, что я слышала и видела. С таким оружием мне мудрено забыть его наставления и обещания, хоть он и говорил, что забвение приходит всегда незаметно и скоро. Да и кроме того…
– В такие юные, неопытные годы самые премудрые наставления бессильны без руководящего, живого участия, – возражал Ринарди.
– За неимением руководящего участия Кассиния у меня есть от него память… – И девушка выдернула цепочку, на которой всегда висел на груди талисман, данный ей Белым братом. – Посмотри, отец: вот что он мне подарил! Я во всю жизнь не расстанусь с этим медальоном и надеюсь, что он охранит меня от всех житейских бед.
Шорох, раздавшийся за ними, заставил профессора оглянуться, а Майю – скрыть поспешно талисман свой на груди.
За дверями раздался голос еще невидимой Орнаевой, которая, лишь мельком увидав талисман и услышав предпоследние слова молодой девушки, быстро отступила назад в коридор и оттуда спрашивала:
