– Можно к вам? Или, вход запрещен?
Ринарди быстро поднялся и пошел навстречу кузине с протянутыми дружественно обеими руками:
– Для вас – никогда! Милости просим.
Софья Павловна вошла, как всегда оживленная и приветливая; только тревожный огонек в глазах и маленькая временная бледность позволяли заметить: красавица только что чего-то испугалась или чем-то поразилась до того, что кровь отхлынула к сердцу.
Между веселой болтовней, которой Орнаева привыкла часто прикрывать свои чувства и размышления, она то и дело украдкой бросала тревожные взгляды на Майю и думала: «Вот оно что!.. Вот причина и разгадка ее неуязвимости. Почему же они меня не предупредили? Неужели сами того не знали?.. Неужели Белый брат настолько сильнее их?!»
Но Майя, утратившая свои ясновидящие способности, не прозревала мыслей Орнаевой и даже не догадывалась, что та слышала что-либо или видела заветный талисман.
Прошло еще несколько дней, и весеннее солнышко так пригрело землю, что из нее брызнули не сеянные людскими руками, а щедрой матерью-природой рассыпанные красы. Окружные леса и рощи оживились щелканьем, свистом, жужжанием, приодевшись в светлые наряды, и благоухали первоцветами.
Раз Майя, подойдя к окну, увидела, что садовник в цветнике снимает с тачки молодые ландыши и пересаживает их на гряды.
Уж ландыши расцветают, а она еще не составила ни одного букета, не сорвала в лесу ни одной фиалки, не переступала садовой ограды.
Сегодня непременно пойду гулять подальше в лес, решила Майя и за завтраком сказала отцу, что уходит и чтобы не ждали ее ранее обеда.
Профессор даже обрадовался, что к дочери возвращаются старые привычки. Он только посоветовал не уходить слишком далеко и почаще поглядывать на небо.
– Сегодня необыкновенно жарко, – отметил он. – Так сильно па́рит, а барометр так падает, что, вероятно, к вечеру будет гроза. Смотри не вымокни.
– Не беда, ведь я не сахарная, – засмеялась Майя.
Отец очень давно не видал ее такой оживленной и веселой. Он и сам в это утро был в прекрасном расположении духа и, глядя на Майю, которая остановилась в цветнике, о чем-то спрашивая садовника, профессор потирал самодовольно руки и думал: «Ах ты, красавица моя! Погоди, озолочу я тебя скоро! Даст бог, с лихвой возвращу достояние твое, растраченное на мои изыскания. И богатство тебе дам, и славное имя! И не одну тебя, а весь род человеческий облагодетельствует твой старый отец, несмотря на твои сомнения. Вот уж третья счетом гроза сегодня будет. Еще четыре, и могут – просто-таки должны исполниться мои лучшие надежды!»
И Ринарди радостно потирал руки, оглядывая яркое, ясное небо взглядом, полным ожидания и вызова.
Майя между тем быстро шла через парк и поле к лесу. Ее вдруг в то утро потянуло к старым привычкам; захотелось подышать ароматом земли и молодой зелени, порыться в сырой насыпи многолетней перепрелой листвы и мха между соснами и березами, набрать в корзину букетики фиалок и целые вороха ландышей. Но чем ближе подходила она к опушке с колыбели знакомого бора, тем сильнее, помимо воли, ее охватывало чувство тревоги, жуткое чувство не то печали, не то боязни… Печаль легко было объяснить: Майя впервые пришла в эти полные светлых воспоминаний места со времени смерти ее верной спутницы, бедной Газели. Разлука с Кассинием, исчезновение из жизни всех тех светлых видений, которыми та была богата, которыми так оживлены бывали в былые времена эти самые поля и рощи, наконец, трагическая гибель четвероногого друга достаточно объясняли грусть девушки. Но что заставляло сердце сжиматься, как перед бедой? Чего ей бояться?..
Красота стояла в небе и на земле. Птицы радостно реяли в светлой выси, озаренной ярким солнцем. Пригретые им до истомы, луга и леса благоухали, расцветая и нежась в ласкающем тепле и свете; перелетные цветы – бабочки, пчелы, мотыльки – кружились в воздухе, купаясь в нем и упиваясь им для нового возрождения к жизни.
Но вот блеск и сияние полей сменились дымчатой тенью с золотистыми просветами между деревьев, с перебегающими по земле круглыми солнечными пятнами: Майя вступила в березовую рощу. Белые березки в светло-зеленых кудрях радостно перешептывались со своими обитателями, суетливыми пташками. За рощей на пригорке темнел бор, а за ним, Майя знала, был глубокий овраг, по дну которого бежал гремучий ручей. Туда она и направлялась тихой походкой, осматриваясь, думая, вспоминая и то и дело наклоняясь, чтобы сорвать фиалку или ландыш.
Вот и частый, темный, неподвижно-таинственный бор. Здесь царили сырость и прохлада; синие тени еле перемежались просветами солнечных лучей, которые играли на красно-бурых стволах сосен и старых, угрюмых корявых елях.
Майя еще более замедлила шаг. Вся детская любовь ее к лесу, к этой заповедной обители чудес, наяву и во сне с ней случавшихся когда-то, вернулась и охватила девушку чувством блаженного ожидания, надежды на нечто, чего сама она определить не умела. Полной грудью вдыхала она тонкие ароматы леса, зорко присматривалась и чутко прислушивалась, останавливаясь на каждом шагу.
