Дело было зимою, перед самыми Святками. Иван Феодорович Лобниченко, нотариус, которого контора находится на одной из главных улиц Петербурга, был спешно призван к смертельно больному для засвидетельствования духовного завещания.
Больной, собственно, не был клиентом Ивана Феодоровича; в других обстоятельствах тот, пожалуй, и отказался бы от позднего визита после утомительного рабочего дня… Но умирающий был сановник и миллионер, а таковым ни в жизни, ни тем более в смертные часы отказов не полагается.
Лобниченко, захватив писца и все нужное, со вздохом почесал за ухом и, отложив мечты о прелестях ожидавшей его партии в винт, отправился к больному.
Генерал Юрий Павлович Дрейтгорн был плох. Самые милосердные врачи не давали ему и нескольких дней жизни, когда он окончательно решился уничтожить завещание, давно им составленное не здесь, а в том губернском городе, где он царил многие годы.
Генерал приехал в столицу на время, а слег, вероятно, навсегда.
Таково было мнение докторов и большинства его окружающих; сам же больной не хотел признавать приговора. Это был сильный духом, а некогда и телом высокий, бравый старик с энергичным лицом и глубоким властным взглядом, которые, хотя бы раз увидав, забыть было трудно.
Он лежал на диване в роскошной по-гостиничному квартире, составленной из трех лучших номеров меблированных комнат. Старик встретил нотариуса довольно бодро. Сам рассказал ему, в чем дело, хотя порою останавливался от приступов боли и с трудом перемогал стон, готовый вырваться, несмотря на все усилия. В эти тяжелые минуты Иван Феодорович поднимал на Дрейтгорна заплывшие жиром глазки, и вся его маленькая фигурка сочувственно корчилась, невольно симпатизируя страдальцу. Как только этот мужественный, на жизнь и смерть бившийся со страданием человек пересиливал приступ, убирал руку от лица, искаженного болью, тяжело переводил дух и принимался снова объяснять свою волю, Лобниченко опускал глаза и весь превращался в слух и внимание.
Генерал обстоятельно изложил нотариусу обстоятельства. Он был женат два раза, имел троих детей: сына и дочь от первого брака, давно совершеннолетних, и девятилетнюю дочь от второй жены. Он ждал двух последних каждый день: они были за границей, но собирались теперь скоро быть здесь. Вероятно, приедет и старшая дочь.
Нотариус не знал семьи Дрейтгорна, он и его видел впервые, хотя, как все в России, знал его по репутации. Но по тону, сдержанно-презрительному или жалостливому, когда Юрий Павлович говорил о второй жене своей и младшей дочери, Лобниченко сразу догадался, что генерал в семейной жизни не совсем счастлив. Дальнейшие слова больного его в том удостоверили. Нужно было составить новое завещание, совершенно противное первому, написанному шесть лет тому назад и дававшему последней супруге, Ольге Всеславовне Дрейтгорн, неограниченные права над их малолетней дочерью и всем наследством мужа. В том первом завещании генерал почти целиком – за исключением родового имения, которое считал себя не вправе отнять у сына, – завещал все благоприобретенное жене и младшей дочери. Теперь же желал восстановить забытые им права старших детей, в особенности дочери своей, Анны Юрьевны Борисовой, о коей в первом документе и речи не было.
Ныне, кроме седьмой, вдовьей части недвижимого состояния, Дрейтгорн все свои земли и капиталы делил между детьми своими поровну; а над имуществом малолетней Ольги Юрьевны назначил самую строгую опеку.
Завещание было составлено, записано, засвидетельствовано как следует подписью троих наблюдателей и, по желанию генерала, оставлено у него.
– Я вам его вскоре отошлю, – сказал нотариусу Юрий Павлович. – У вас оно будет сохраннее, чем здесь, в моем временном помещении. Но прежде я желаю прочесть документ жене и… и старшей дочери, если она успеет приехать.
Нотариус и священник, бывший одним из свидетелей, собирались уж раскланяться, когда в коридоре раздались голоса и шаги; в дверях показалась голова камердинера, поспешно вызывавшего домашнего доктора: приехала, оказывается, не предупредив никого телеграммой, барыня-генеральша.
Доктор поспешил выскользнуть из комнаты больного: он боялся для него волнения, да и надо было предупредить жену его об опасности положения. Но старик заметил суету; его трудно было уберечь от жизненных тревог.
– Что там случилось? – спросил он. – Что вы мямлите, Эдуард Викентьевич? Говорите, в чем дело. Не дочь ли?..
– Ваше превосходительство, прошу вас, поберегите себя, – начал было доктор, как видно хорошо знакомый с домашними обстоятельствами генерала, а потому боявшийся встречи супругов. – Это еще не Анна Юрьевна…
– Ага, – оборвал его больной, – приехала… Ну что ж! Пусть идет сюда. Только… только маленькой дочери я бы не хотел сегодня…
В глазах его выразилось страдание, на сей раз не физическое.
