И вот 27 декабря громадная елка горела в столовой, вкруг нее готовился ужин; в другой зале танцевали домочадцы и гости, вполовину ряженые; то и дело наезжали новые партии замаскированных. Огромный орган, рояль и доморощенный струнный оркестр, еще существовавший в старом барском гнезде, чередовались непрерывно. В гостиных сидели почетные приглашенные, старики и старушки; губернатор, начальник местных войск, председатели разных палат и прочие сановники играли в бостон во внутренних комнатах, подальше от шума. Один Щегорин не садился играть, предпочитая любоваться молодежью; он страшно надоедал ей, злил бедную Сашеньку, а от других, особливо от бойкой Наташи, терпел всякие насмешки, стараясь их не замечать и приятно улыбаться. Женихом он еще не был объявлен, но все к тому шло, невзирая на слезные протесты намеченной им невесты. Еще в это самое утро Сашеньке крепко досталось за то, что она швырнула в форточку букет, присланный из оранжереи старого селадона.
В самый разгар пляса доложили, что приехало еще трое саней с ряжеными. Музыкантам приказано было заиграть марш, двери в переднюю широко отворились, все высыпали встречать вновь прибывших, и они, пара за парой, вошли в залу.
Несмотря на маски и костюмы, все эти турки, бояре, цыгане и паяцы, разумеется, очень скоро были признаны за добрых, хоть и не очень близких знакомых, за городскую молодежь; двоих только, вместе вошедших, никто не признал: капуцина в коричневом капюшоне с бородой и четками и красивого осанкой маркиза, напудренного и в такой чудно́й маске, что она казалась открытым лицом. Все так и решили, что это живое, слегка подкрашенное лицо, только дивились глазам: они были блестящи и глубоки, но как-то жутко неподвижны; словно смотрели, не видя, или были сосредоточены на какой-либо упорной мысли, не замечая ничего внешнего…
Никто положительно не знал этого горделивого, бесстрастного с виду и недоступного красавца, костюмированного франтом времен Екатерины II. Решили, что это какой-нибудь проезжий, увлеченный знакомыми в веселую святочную поездку. Вначале на маркиза обратилось общее внимание, но он так упорно молчал, был так странно, не по времени и не по месту холоден и неподвижен, что всем вблизи от него становилось жутко до страха, и все перестали с ним заговаривать.
Зато товарищ его, капуцин, очень скоро привлек всеобщее внимание. Он выказывал замечательное знание способностей, тайн, даже помыслов всех его окружавших. Он сделал несколько удачных замечаний и два-три предсказания присутствовавшим, до того метких, что громкие возгласы слышавших их привлекли целую толпу. Многие бросили танцы и ходили, заинтересованные странными незнакомцами, из комнаты в комнату вслед за ними, слушая их, делая предположения, стараясь узнать капуцина по голосу – но и голос его положительно был незнаком никому.
Оба оказывались совершенно никому неизвестными.
Тем лучше!.. Молодежь была в восторге. Слушала, дивясь, капуцина, любовалась молчаливым маркизом и наконец увлекла их из пределов молодого царства в покои, где находились пожилые гости.
Подростки, свои и чужие, бежали впереди и, как водится, шумели больше всех. Соня Белокольцева, завидев мать, беседовавшую с сановными гостями, не игравшими в карты, закричала ей издали:
– Мамочка! Мамочка!.. Послушайте монаха! Какой у нас интересный монах!.. Такой умный, всё знает.
– Мне сказал, что я буду моряком, как дядя! – кричал Стеня.
– А мне предсказал, что я могу быть хорошим живописцем, если не стану лениться! Сам узнал, что я рисовать люблю, – передал Федя.
– А Наташе сказал: будьте тверды! Не изменяйте тому, кого любите, и будете счастливы! – перебила меньшая сестра.
Аполлинария Антоновна сдвинула брови.
– Не очень же мудр ваш монах, чтобы такие советы детям подавать.
– А что ж, – отозвалась Наташа, задетая за живое, – он и Сашеньке добрый совет дал: «Будьте самостоятельнее! Пожалейте себя, если другие вас не жалеют…» Отлично сказал!
– Он еще Саше предсказал, что она в будущем году выйдет замуж за кого-то незнакомого теперь, – прибавила Соня.
И все наперебой начали докладывать другие речи мудрого капуцина, отнюдь не нравившиеся хозяйке дома.
Она посмотрела украдкой на Щегорина, который щурился на молодежь и расточал приторные улыбки, будто ничего неприятного не слыхал, и перевела сердитый взор на приближавшихся капуцина и маркиза. Но вдруг глаза генеральши встретились со взглядом последнего, и она вздрогнула. Холод мурашками прошел по спине ее. Аполлинария Антоновна сама не знала, что именно поразило ее в этом взгляде, в этом будто бы знакомом неподвижном лице, но с нею что-то положительно творилось особое. Совсем непривычная растерянность, даже робость овладели ею. Она не знала, что сказать, куда деваться от этих глаз.
– Прекрасные костюмы! Очень интересные маски! – проговорил Щегорин одобрительно, но в ту же секунду осекся и умолк, как обожженный.
Капуцин очень ласково ему заметил:
