– Мне что обидно, – с горькой улыбкой зашептала она, очень близко склоняясь к молодому врачу и сильно налегая на его руку. – Мне что обидно – не деньги! Я не корыстолюбива. Но зачем же отымать у меня дочь? Зачем, в обход родной матери, поручить ее полусестре, женщине, которую я не знаю, которая никакими заслугами или добродетелями, кажется, не отличалась… Я буду оспаривать! Я на такое не соглашусь. Закон должен вступиться за право матери!.. Как вы думаете, доктор?
Доктор поспешил поддакнуть, хотя поистине ни о чем в ту минуту не думал, кроме странной манеры красивой генеральши, разговаривая, так… неудобно близко склоняться к собеседнику.
В эту секунду раздался звонок и громкий голос генерала:
– Доктор! Эдуард Викентьевич!
– Здесь! – отозвался врач.
И, оставив Ольгу Всеславовну на пороге ее комнаты, он рысцой побежал к больному.
«Для умирающего – здоровый голос… Кричит, как на смотру, бывало», – подумала генеральша.
И красивое лицо ее сразу подурнело проступившей на нем ненавистью.
Однако это было мимолетное выражение; оно очень быстро заменилось печалью, когда Ольга Всеславовна увидала выходящего от больного камердинера.
– Что с барином, Яков, хуже?
– Нет-с, Бог миловал. Приказали подать к себе ближе шкатулку и отворить ее велели Эдуарду Викентьевичу. Какую-то телеграмму еще писать желают.
– Ну слава Богу, что не хуже… Яков! Я тоже сейчас посылаю на телеграфную станцию своего курьера, можете ему отдать и телеграмму генерала.
– Слушаю-с.
– Да вот еще что: я ложиться не буду; чуть что с барином, Бога ради, сейчас ко мне в дверь постучитесь, Яков, я вас прошу – в ту же минуту скажите мне. Вот вам, Яков, возьмите… Вы даже похудели от трудов за болезнь барина.
– Покорнейше благодарю, ваше превосходительство. Мы трудов своих жалеть не должны, – объяснил лакей, пряча крупную ассигнацию.
Против ожидания ночь прошла довольно спокойно. Волнения и усталость взяли свое: Ольга Всеславовна, как ни крепилась, к утру крепко заснула, а когда снова открыла глаза, перепугалась тому, что позднее солнце ярко светит в окна.
Горничная, ловкая немка из Вены, пять лет не покидавшая вполне сподручной ей барыни, успокоила хозяйку тем, что барину лучше и что он еще почивает, почти всю ночь не спав.
– Доктор при них и Яков до свету работали! – объявила она. – Разбирали разные бумаги: иные связывали, что-то надписывали, другие рвали или в камин бросали. Полна решетка пепла, Яков сказывал.
– А телеграмм других не было?
– Не было больше, Яков и наш Фридрих сейчас бы меня окликнули, я ведь вот тут, в буфетной, прикорнула, оба они то и дело пробегали мимо на посылках. Но телеграмм других не было кроме тех, что с вечера посланы.
Ольга Всеславовна оделась, позавтракала и пошла к мужу. Но на пороге его комнаты ее ждало распоряжение больного: без особого зова никого, кроме доктора и старшей дочери его, если она приедет, к нему не впускать.
– Вызовите Эдуарда Викентьевича, – приказала генеральша.
Домашний доктор был вызван и со смущением подтвердил приказание генерала.
– Но не мог же он думать, чтобы такое распоряжение меня касалось? – изумилась она.
Доктор извинялся, но должен был сознаться, что она-то именно и была названа, что его превосходительство именно просил передать ее превосходительству, чтобы она не беспокоилась его навещать.
– Помешался! – кротко, но с убеждением заявила генеральша, пожав плечами. – Откуда такая ненависть? За всю мою любовь к нему, старику, годившемуся мне в отцы…
И Ольга Всеславовна снова прибегла к содействию носового платка, на сей раз вместо слез приявшего несколько сдерживаемых рыданий.
Конфузливый с женщинами, врач стоял опустив голову и глаза, как виноватый.
– Что это вы, говорят, всю ночь жгли? – осведомилась Ольга Всеславовна слабым голосом.
– О, далеко не всю ночь!.. Юрий Павлович вспомнил, что надобно истребить кое-какие старые письма, бумаги, кое-что привесть в порядок… Там, в шкатулке, есть и на ваше имя пакетец: мне было приказано надписать адрес.
– В самом деле?.. Нельзя ли видеть его?
– О, никак!.. Все заперто в шкатулке вместе с духовной грамотой. И ключи у генерала.
Снисходительно-горькая улыбка искривила рот молодой женщины.
– Так это новое завещание не попало еще в камин? – спросила она. И на испуганное отрицание доктора, повторившего, что оно поверх всего в шкатулке лежит, прибавила: – Ну так еще попадет, не беспокойтесь!.. Особенно если Бог продлит жизнь моему мужу. У него ведь всегда непонятная страсть писать новые документы: доверенности, дарственные записи, духовные, что ни попало! Писать новые и сжигать прежние… Ну что же делать, надо покориться новой фантазии. Больному нельзя противоречить.
Ольга Всеславовна отправилась к себе. Весь день она провела взаперти и лишь на несколько минут вышла из своей спальни, чтобы узнать конечное слово светил медицинской науки, собравшихся после полудня на генеральный консилиум. Заключения врачей, хотя совершенно разнились в подробностях, в главном сходились и были неутешительны: жизнь и продолжительность страданий больного были вопросом недолгого времени.
