Неохотно взялся доктор за исполнение неприятного поручения. Он был человек деликатный, и хоть генеральша не стояла во мнении его особенно высоко, но все же была женщина, и женщина прекрасная… Он предпочел бы, чтобы она от другого узнала, как много житейских благ отходит от нее в силу нового завещания генерала. Но делать было нечего: прекословить Юрию Павловичу всегда было трудно, а теперь же совершенно невозможно.
Ольга Всеславовна прослушала чтение духовной в совершенном спокойствии. Неподвижно сидела она, опрокинувшись в кресле, опустив глаза и лишь выказывая волнение в те минуты, когда муж ее не в силах был сдержать стона. Тогда жена поворачивала к нему свое бледное красивое лицо с явными признаками сердечного соболезнования и даже порывалась оказывать ему помощь. Больной нетерпеливо отклонял ее услуги, каждый раз многозначительно поводя глазами и бровями на доктора, читавшего его последнюю волю, будто хотел сказать: «Слушай, слушай! Тебя касается!»
Касалось, что и говорить.
Генеральша Дрейтгорн узнала, что вместо стотысячного годового дохода, на который имела право надеяться, может рассчитывать только на безбедное существование, что в ее понятиях равнялось нищете.
Доктор докончил чтение, откашлялся, чтобы скрыть смущение, и стал медленно свертывать документ.
– Слышали? – спросил генерал хриплым отрывистым голосом.
– Слышала, мой друг, – спокойно ответила ему жена.
– Ничего не имеете сказать?
– Что ж я могу сказать? Вы вправе распоряжаться своим имуществом. Только я все же…
– Все же – что? – резко спросил муж.
– Все же надеюсь, мой друг, что это не последняя ваша воля…
Дрейтгорн обернулся к ней, даже сделал усилие привстать на локтях.
– Вы, даст Бог, поправитесь. Быть может, вам не раз еще придет охота иначе распорядиться, – хладнокровно продолжала генеральша.
Больной упал на подушки.
– Ошибаетесь! Хоть бы я и не умер, более вам меня не морочить… Это моя последняя воля! – прохрипел он и дрожащей рукой подал доктору связку ключей: – Пожалуйста, вон шкатулка… Заприте, спрячьте духовную.
Доктор исполнил его желание, не глядя на Ольгу Всеславовну. И она не смотрела на него. Пожав плечами на последние слова мужа, она осталась невозмутима и чужда всему, кроме его страданий, которые, казалось, ее терзали.
Зато умиравший не спускал тревожных глаз с доктора и, как только тот запер большую дорожную шкатулку, протянул руку за ключами.
– Пока жив, у меня будут, – промолвил Юрий Павлович, пряча всю связку в карман. – А как умру, тебе поручаю их, Эдуард Викентьевич. Сбереги, в последнюю услугу. – Он опять отвернулся к стене. – А теперь дайте покоя. Боль отступила, может, засну… Уйдите!
– Мой друг, позвольте остаться возле вас, – проворковала было генеральша, склоняясь нежно к мужу.
– Уйдите! – резко крикнул он. – Дайте покоя, говорю.
Она встала, шатаясь.
Доктор поспешно подал даме руку. Ольга Всеславовна вышла, опираясь на него и снова трагически прикрыв платком глаза.
– Успокойтесь, ваше превосходительство! – сочувственно шептал генеральше доктор, плохо сам сознавая, что говорит его язык. – Вот здесь приготовлены вам комнаты… Вам ведь тоже нужен отдых после такого долгого пути…
– О, я о себе не думаю! Мне так его жаль… Бедный, бедный безумец!.. Много я от него вынесла. Он такой подозрительный, такого тяжелого характера, и странностей у него бездна. Вы знаете, доктор, мне иногда положительно казалось, что он не совсем здрав…
– Кхм! – кашлянул врач.
– Хотя бы эта странная перемена завещания, – продолжала генеральша, не дождавшись более определенного сочувствия. – Это обращение со мною… За что?
– Да, весьма печально, – пробормотал Эдуард Викентьевич.
– Скажите, доктор, он ждет своих детей?
– Только Анну Юрьевну! Только ее одну. Она обещала приехать со старшими детьми. Еще вчера была телеграмма. Целый день ждем…
– Скажите, откуда такая внезапная отцовская нежность? Десять лет не видались… Может быть, Юрий Павлович и мужа ее ждет, зятя своего, этого азбучника? – презрительно осведомилась генеральша.
– Нет, куда там, человек ведь служащий… И сын тоже, Петр Юрьевич, не могут тотчас приехать: в командировке, в Закаспийском крае… Даль!
– Да, далеко, – согласилась генеральша, очевидно занятая другими мыслями. – А скажите, Эдуард Викентьевич, эта новая духовная грамота… давно она написана?
– Только сегодня. Только сегодня-с. Черновая была заготовлена на прошлой неделе, но генерал все медлили. А тут как с утра сегодня приступили эти боли…
– Последние? Опасные? – перебила Ольга Всеславовна.
– Крайне! Признаки весьма дурные. Как они появились, Юрий Павлович поспешили послать за нотариусом… Вы еще его застали здесь.
– Верно. А та старая, прежняя духовная, значит, уничтожена?
– Н-не знаю-с… Но не думаю. Ах! Нет-нет, я и забыл: генерал собирались телеграфировать.
– Вот как?.. Телеграфировать? – Генеральша пожала плечами, грустно покачала головой и прибавила: – Он так переменчив, так переменчив!.. Впрочем, я думаю, что все равно: ведь, кажется, по закону имеет силу последнее завещание?
– Да-с. Несомненно последнее.
Ольга Всеславовна поникла головой.
