В тот момент старик начал сильно кашлять. Задыхаясь, он вцепился в руки Мари. Пожилой мужчина не отрывал от неё взгляда.
Я вызвал скорую помощь. Вскоре его увезли в больницу.
Я помню, как она снова посмотрела на меня испуганно, после того как я попросил у неё телефон. Но теперь в её взгляде присутствовала ещё и заинтересованность.
Я позвонил ей на следующий день. Вслушиваясь в её голос, я сразу понял, что она была очень удивлена. В дальнейшем она так и не рассказала мне, почему так удивилась оттого, что я всё же позвонил ей. От неё же я узнал, что старик умер по пути в больницу.
После этого мы стали с ней встречаться. На свиданиях она казалась закрытой и слегка диковатой. У меня было такое ощущение, будто она никогда не встречалась ни с кем. Она стала смыслом моей жизни с того самого дня.
Просыпаясь в очередной раз с чувством тревоги, которая зудела у меня в груди, я наконец-то решил разобраться с Морисом. Мне не давала покоя мысль, что он снова попробует предпринять что-то, что может выставить меня убийцей. Расследование началось уже как три недели назад, поэтому тянуть было уже некуда. Он в любой момент может подкинуть улики, компрометирующие меня, в полицию. Я почему-то думал, что он мог сделать фотографии того дня. Эта мысль уверенно засела у меня в голове. Если это так, то это станет стопроцентным доказательством моей вины. Но даже без фотографий он мог легко уничтожить меня. Достаточно было устного заявления о том, что он видел меня засовывающим тело в багажник. Поэтому мне срочно нужно было сделать что-нибудь.
Утром в воскресенье я собрался в церковь. Я решил, что разговаривать с Морисом там будет менее подозрительным, чем у него дома.
Я добросовестно отсидел всю службу до конца. Мне было противно видеть, какое одухотворённое лицо делал Морис, когда читал проповедь про грехи. Естественно, себя-то он не считал нечестивцем.
Проповедь произвела настоящий восторг у прихожан. Некоторые даже подходили к нему со слезами на глазах, рассказывая о своих проступках. Для меня всё это выглядело дико. Человек, который убил двух людей, говорит другим людям, что алчность и гордыня – это плохо. Абсурд какой-то!
Весь его внешний вид говорил о том, что он был жадным до власти человечишкой. Он был высоким и сутулым. Несмотря на его сутулость, он умудрялся смотреть на всех свысока. На вид ему было около пятидесяти пяти, но я-то знал, что ему было всего лишь сорок девять. На макушке у него была весьма заметная лысина, а в оставшихся волосах проглядывалась седина. Выглядело это так, будто он специально выстригал себе макушку. Губы у него были тонкие, всегда сжатые. Но что больше всего отталкивало меня, так это его маленькие крысиные глазки. На его сухощавом лице они блестели влажными бусинками.
Он сразу заметил меня, стоило мне только встать со скамьи. Оставаясь невозмутимым, он продолжил успокаивать незнакомую мне женщину. Я подождал, когда в церкви станет меньше людей, и после того подошёл поближе. Когда Морис попрощался с последним прихожанином, я спокойно направился к нему. Он молча стоял у первых рядов. Он гордо и хладнокровно смотрел на меня. Так бы и врезать по лицу этого высокомерного сноба.
– Уж Вас-то я не ожидал увидеть здесь, – заговорил он первый.
– Отчего же?
– Я думал, Вы неверующий человек. Никогда Вас не видел в церкви.
– А я и неверующий, – с вызовом ответил я.
Его ледяной взгляд приобрёл нотку удивления.
– По какому поводу в таком случае Вы пришли?
Я присел на лавочку рядом со стоящим Морисом. Он стал раздражаться, при этом не теряя своего высокомерия.
– Шевели мозгами. Я думаю, ты и так знаешь, почему я тут.
Он так и обомлел от моей наглости. Должно быть, с ним со школы так не разговаривали. На нём прям было написано, что в детстве его всё время унижали. Повзрослев, он нашёл свою нишу, в которой чувствовал себя хоть сколько-то значимым. Чтобы не быть офисной крысой, об которую вечно вытирают ноги, он пошёл дьяконом в церковь. Найдя своё маленькое королевство, где ему все приклоняются, и подданных, за счёт которых он самоутверждается, священник и сам забыл, каким жалким был раньше. Ну а я напомнил ему об этом.
– Что? Да как ты смеешь разговаривать так со служителем Господа Бога! – закричал он вне себя от злости.
– Спокойнее, Морис, ты же священник. А священник должен быть выдержанным и бесстрастным, – спокойно произнёс я, удобнее усаживаясь на деревянной лавке, – хотя люди церкви также должны укрощать свои низменные и греховные желания, а про тебя этого не скажешь. Поэтому-то, наверное, мне не стоит удивляться, что ты кричишь в доме Господа Бога, – передразнил я его.
