Максим и Фёдор полностью

Однако ни костра, ни дыма видно не было. То есть дым был, но то был дым огнедышащей горы, возвышавшейся среди острова.

Подзорная труба сильно увеличила дикое впечатление от острова. Бесконечные ненужные изгороди пугали воображение. Что это – развлечение сумасшедших или кто-нибудь проделал эту каторжную работу, чтобы убить время?

Едва я принял решение поворачивать оглобли подобру-поздорову от греха подальше, как ко мне подошел суперкарго и молча указал на лежащий в небольшом углублении на берегу странный предмет, напоминающий ящик. А скорее, гроб… И благодарите Бога, сэр, что я все же решился подойти к этому безумному острову! – победно заявил сияющий капитан.

Лорд Хронь с обычным для него выражением спокойной глупости молча смотрел на капитана.

– К делу, капитан, к делу. Короче! – металлическим утробным голосом произнесла фрау Маргрет.

– Извольте, сударыня, извольте! Это предположение блистательно подтвердилось – то был в самом деле гроб, в котором и лежал единственный обитатель этого острова.

– Дохлый? – осведомился лорд Хронь.

– Самое гнетущее и торжественное в мрачной обстановке этого острова заключалось в том, что нет!

– Что? Что «нет»? – с нетерпением переспросила фрау Маргрет.

– Бедняга лежал в гробу заживо!

– Однако вы мне изрядно надоели, капитан, – устало объявила фрау Маргрет. – Почему нельзя рассказать коротко, конкретно, без эмоций и по порядку?

– Я тогда вообще ничего рассказывать не буду!

– И без истерик. Ну, подошли вы к гробу…

– Я велел спустить на воду две отлично просмоленные лодки, в одну из них, нагруженную выше планшира, сел сам…

– Подошли вы к гробу! Дальше!

– Бедняга лежал в гробу. Кто он такой? Зачем лежит здесь? Я заговорил с ним по-английски, но он, казалось, не владел им. Он сурово и с горечью глядел на меня, не шевелясь.

Тогда суперкарго пытался заговорить с ним по-испански, по-французски и по-блатному – все было напрасно. Бедняга разучился говорить. Он молча, хмуро и выжидательно глядел на команду судна, скрючившись в своем гробу…

К вечеру он опился красным вином и умер, так и не проронив ни слова, – вот как немилосердна оказалась к несчастному судьба! Я как представлю себе, что он долгих двадцать лет мыкается по острову меж своих изгородей, выходит на сине-оранжевый берег, вытягивая шею, ищет глазами корабли…

– Откуда вы взяли, что именно двадцать лет?

– Из дневника, любезная фрау фон Моргенштерн, из дневника – вот откуда! Несчастный вел дневник. К сожалению, он так изъеден плесенью, что я мог понять только часть, но и этого было достаточно. Да-да, господа! Видит Бог – вполне достаточно!

– Боже, действительно достаточно. С меня вполне достаточно вашей болтовни, сэр!

Капитан, приосанившись, раздул ноздри. Неожиданно лорд Хронь издал удовлетворенный возглас:

– Да! Худо-бедно, а нажористый портвейн!

Некоторое время все смотрели на него выжидательно, но оказалось, что это и все, что он хотел сообщить.

– А мне показалось, интересно… – нерешительно произнесла леди Елизабет.

– А показалось, так перекрестись! – вступил в разговор лорд Хронь. Он сделался оживлен и добродушен.

Питер Счахл с горечью посмотрел на него и зашелся в приступе мучительного кашля. Откашлявшись в платок, он посмотрел на него и молча, укоризненно продемонстрировал присутствующим алые пятнышки крови на платке.

– Продолжайте, капитан, – сказала фрау Маргрет, несколько одухотворенная этим зрелищем. – Не будем горячиться, но и переливать из пустого в порожнее тоже не будем. Ведь у всех нас есть свои дела: у вас – свои, у меня – свои, а у лорда Хроня – свои.

Лорд Хронь молча занялся своим делом, и капитан продолжал:

– Много лет назад буря выбросила на берег одинокого скитальца. Время не пощадило отшельника, однако сохранило часть его трагического наследия, изъеденного, как я уже упомянул, к несчастью, плесенью.

Не буду говорить о мытарствах и невзгодах (связанных с непослушанием родителям), испытанных беднягой с момента рождения до роковой случайности, оборвавшей цивилизованный период жизни горемыки. Да, собственно, и про жизнь на острове что говорить долго?

Двадцать лет шлендал он по острову, то впадая в свойственное меланхоликам нетерпение, то принимаясь неторопливо налаживать быт.

Почти каждая запись в его дневнике начинается фразой «тщательно все обдумав». Это постоянное «тщательно все обдумав», касающееся вещей очевидных, могло бы вызвать улыбку, но осторожность бедняги, наказанного судьбой, понятна, простительна и трогательна.

Даже миновавшая опасность неизменно вызывает у него ужас: после единственного землетрясения несчастный так и не решился залезть в пещеру за своими нехитрыми пожитками. Искупаться в море он боялся из страха перед бурями, отливами и морскими чудовищами. Лодкой, имеющейся у него, он не пользовался ни разу. На огнедышащую гору горемыка и посмотреть боялся и, уж конечно, ни разу к ней не подходил.

Вот, например, одна из записей:

«С утра грянул сильный гром. Упав в испуге, пролежал два дня без движения».

– А почему вы нашли его лежащим в гробу?