Максим и Фёдор полностью

– Удивляюсь только, – в завершение произнес я, – почему один из этих двух отирал не ухлопал до сего дня другого, или не «замочил», как публика такого рода изъясняется. Вот уж, поистине, получилось бы как по писаному: один гад пожрал другую гадину, ведь Бенвенуто за свою поножовщину давно заслужил веревку на шею.

Герцог взял тогда в руку чашу работы названного Бенвенуто Челлини и сказал: «Да, у Челлини было много неприятностей и в Риме, и в Милане, да и во Флоренции… Но ужели твой вкус так высок, что даже эту чашу ты не назовешь работой мастера?»

Снисходительно взглянув на чашу, я ответил так: «Государь мой, Бенвенуто, бесспорно, мастер первостатейный, но только в одном – деньги выклянчивать».

Дивясь моим справедливым словам, герцог Медичи отвел мне и помещение, и сто скудо в задаток работы.

Я между тем уже придумал, как прославить свое имя в этой, надо сказать, скотской Флоренции. В капелле Барди стены расписаны живописцем Джотто Бондоне, чему уже больше двух веков. Работа эта, в свое время, по причине тупости нравов, славная, ныне смеха даже недостойна: фигуры, как чурбаны, мрачные, как скоты, тухлые цветом.

Так вот, задумал я эти фрески переписать заново, неизмеримо лучшим манером.

Для того, наняв натурщицу, приступил я к рисованию картонов, чтобы, показав их герцогу, склонить его к переписанию названной капеллы по-моему, в чем виден резон каждому скоту.

На первом картоне я стал изображать святую Терезу, и так, чтобы моя работа ни в чем не походила на работу этой скотины Джотто. Я рисовал святую Терезу с весьма недурной натурщицы – дамы стройной, цветущей, с блестящими глазами, распущенными волосами, в полупрозрачных одеждах, едва прикрывающих младые перси.

Работа у меня пошла было медленно, так как я здоров и очень хорош собой и природа моя все время требует своего. Понятно, что я стал принуждать натурщицу удовлетворять мою природную надобность; но вместо того, чтобы принять это за великую для себя честь, мерзавка так стала орать и сопротивляться, что я склонял ее к плотским утехам с великим трудом. От этого скотского сопротивления я делался взлохмачен и обессилен, и работа пошла через пень-колоду, так что герцог устал справляться о картонах через своего мерзавца-мажордома.

На беду, пропал мой слуга Джулиано, прежде посильно помогавший мне и в работе, и в обуздании строптивых натурщиц; наверное, его исподтишка пырнул ножом какой-нибудь рогоносец-муж, потому что в честном бою мой слуга легко мог проткнуть любого увальня-обывателя.

Приключилась со мной и другая беда. Как-то вечером, когда я возвращался от герцога, у которого просил денег на продолжение работы, ко мне подошел какого-то скотского вида старикашка и спросил, не я ли тот прославленный живописец, что прибыл из Рима в эту Богом забытую Флоренцию. Приосанясь, я подтвердил, как вдруг этот засранец начал что-то брехать и балаболить комариным голоском, из чего я понял только, что он отец моей строптивой натурщицы. Я велел ему проваливать своей дорогой, но старикашка, совсем зайдясь или думая меня подлым образом разжалобить, стал брызгать слюной и плакать крокодиловыми слезами. Я, посмеявшись, даже потрепал его по плечу и предложил ему пару скудо, но негодяй только пуще взъярился и стал грозить «праведным отмщеньем».

Я было рассмеялся, представив себе, как этот старикан своими паучьими ручками бьется со мной на шпагах, но затем сообразил, что у негодяя хватит злости нанять какого-нибудь бандита или подсыпать мне толченого алмаза через свою мерзавку-дочь.

Поскольку улица была совершенно пуста, мне ничего не оставалось делать, как выхватить кинжал и ударить старого пройдоху два-три раза. Он захрипел и свалился в канаву, а я, закутавшись в плащ, побежал домой, горько скорбя, что негодяй-старикашка вынудил меня взять грех на душу своими угрозами.

Однако, как ни трудно мне было, картон подвигался, святая Тереза была уже как живая, хотя мерзавка-натурщица вовсе не могла принять тот лукавый и прелестный вид, в котором я изображал святую Терезу. Напротив, она голосила и обливалась слезами; ублажать свою плоть с ней было иной раз просто неприятно.

В тот день, когда я закончил картон и с облегчением выгнал мерзавку прочь, герцог в нетерпении сам заявился в мастерскую и, когда увидел этот законченный картон, развеселился донельзя. Я, чувствуя, что железо горячо, стал справедливо поносными словами говорить о прихлебателе Бенвенуто-содомите, сравнивая его убогие поделки со своим картоном:

– А ведь на стене фреска получится в пятьдесят раз лучше!

Герцог принужден был согласиться со мной, сказав, что моя работа действительно выше всяких похвал и он никогда не помышлял ни о чем подобном; затем он в моем присутствии приказал мажордому завтра же начать работы по грунтовке стен в капелле Барди.