Максим и Фёдор полностью

Лорд Хронь, вздрогнув, вырвался из объятий Морфея и испуганно посмотрел на присутствующих. У леди Елизабет нижняя челюсть отвисла до ключиц, а бедняга Питер Счахл зашелся в приступе мучительного, нестерпимого кашля.

Через минуту почтительная тишина восстановилась, и капитан торжественно продолжал:

– «Да! Мои глаза не обманывали меня: передо мной лежал знаменитый алмаз Карбонадо! Алмаз ослепил меня своей величиной и блеском, я едва мог удержать его в одной руке. „Боже мой! – с горечью воскликнул я. – И подумать только, что этот алмаз, поисками которого занят весь цивилизованный мир, достался мне – мне, для которого он является всего лишь бесполезным хламом!“ Карбонадо! Алмаз, оцененный в свое время в пятьсот золотых мараведи, лежал в моей руке!»

– Чего-чего? Что за… мандула? – осведомился лорд Хронь.

– Мараведи. Такая большая денежная единица.

– Это сколько же будет рублей?

– Сколько… сколько… Пятьсот! Золотых! Мараведи!.. – страстно прошептала фрау фон Моргенштерн.

– «Тщательно все обдумав, – продолжает читать капитан, – я решил прихватить алмаз с собой и закопать в надежном месте рядом с деньгами…»

– Где же он сейчас? – тревожно спросила фрау Маргрет.

– Закопан в надежном месте, фрау, – спокойно ответил капитан, отведя глаза от рукописи.

– И вы не выкопали его из надежного места?

– Бедняга испустил дух, не открыв нам тайны. Целый месяц моя команда вскапывала и перелопачивала остров, но все поиски остались тщетны. Никакого надежного места мы не обнаружили. Понадобятся усилия большой группы людей – на мой взгляд, было бы целесообразно привлечь к такому делу негров. Итак, я продолжаю: «Ящик, в котором хранился алмаз, заключал в себе еще и объемистую рукопись, представляющую собой, так сказать, биографию алмаза, начиная с его появления на рынке, что случилось во Флоренции в XVI веке…»

Звучит жуткая, тревожная итальянская лютневая музыка, и застывший в значительной позе капитан заслоняется титром:

КОНЕЦ ПЕРВОЙ СЕРИИ.

На следующий день совершенно трезвый и злой Валера Марус, сделав коммунальную уборку, включил телевизор аккурат перед началом «Папуаса из Гондураса».

(На экране прекрасная Италия в конце периода Высокого Возрождения. Кубы золотых на закате крепостей виднеются на отдаленных холмах. Между желтыми хлебами по дороге скачут два всадника в черном.)

– Чем более жажду я покоя, тем дальше он бежит от меня. Вот и ныне предпринял я путь во Флоренцию в надежде отдохнуть от скотства всех скотов и хуже, чем скотов, обивающих порог моего повелителя, а пуще всего – этой старой неграмотной скотины Буонарроти, непрестанно клянчащего у светлого моего покровителя деньги за свои корявые поделки, – так что мне иной раз не перепадало и десятка скудо! Также должен был я на время скрыться из Рима из-за одного поганого ярыги, рыскающего за мной с компанией таких же, как он, бандитов – за то, что я очистил Рим от одного шалопая, братца вышеупомянутого поганого ярыги.

И вот я, распеленав шпагу, с деньгами при себе, выехал ночью во Флоренцию со своим отчаянным слугой Джулиано, добрым и очень набожным, как и я, малым, только весьма охочим до чужих женушек и страшным забиякой – так, что случалось ему за день ухлопать двоих, а то и пятерых, и все по разным поводам!

Имея спутником такого хорошего малого, я и не заметил, как скоротал дорогу до Флоренции за веселыми рассказами моего слуги, лучше которого и свет не знал.

По приезде я, не мешкая, направился к великому герцогу Козимо, покровительствующему всем художникам, и если уж такой проходимец, как Челлини, при его дворце катается как сыр в масле, сколь же больше почестей должно полагаться мне?

Обратившись к герцогу с этой и ей подобными речами, я весьма его к себе склонил, и он попросил показать образцы моего искусства. Я, недовольный, возразил, что их у меня покуда нет, но как только он предоставит мне деньги, мастерские и место, где приложить силы, как то, например, расписать что-нибудь, то я немедля явлю ему все свое немалое мастерство.

Пока обескураженный герцог размышлял, я не переставая хулил его прихлебателей Челлини и Бандинелли, за здорово живешь получающих до двухсот и более скудо жалованья, не считая выклянченного сверх того.