Максим и Фёдор полностью

Да, сэр, да! Таковы жестокие законы реализма: в каком-нибудь поверхностном авантюрном повествовании с героем ничегошеньки смертельного до самого конца не случается. А я вынужден расстаться с этим, может быть, самым любимым и тщательно продуманным персонажем сразу!

Правильно сказано:

«Телефильм – это отражение действительности в художественных образах». Нет, даже:

«Телефильм – это прямое отражение окружающей нас действительности в высокохудожественных образах».

И даже гораздо круче.

Тут ударил страшный мороз. Газеты с вполне идиотским энтузиазмом информировали, что «январь разгулялся!». «Вот так морозец! – радостно сообщал синоптик. – Давно европейская часть СССР не видела такого морозца!»

Видимо, воодушевление объяснялось тем, что надеялись на рекорд – на самую холодную зиму за столько-то лет. И рекорды местами случались. «Самая низкая температура, абсолютный минимум для данных мест, зафиксирована сегодня в Курске, Орле, Воронеже», – говорил по всем трем программам синоптик, надменный от сознания значительности своей профессии.

Люди ошалели от холода, особенно выигрышного потому, что транспорт наполовину встал и до работы нужно было добираться часами. Чтобы население не грелось от электрических печей и нагревателей, электричество в нерабочие часы отключали.

Валера Марус, как и весь рабочий люд, восстанавливал свою рабочую силу во тьме и в холоде, не жрамши, пробавляясь пятиминутными ошметками телепередач и недодержанной из-за холода брагой.

Он лежал на раскладушке, одетый в пальто, но без ботинок, накрывшись одеялом. Одеяло было сплошь покрыто розовыми пятнами браги, которую Валера делал из томатной пасты. Трудно пить из трехлитровой банки ледяную жидкость лежа, дрожа от холода, при свете новогодней свечки!

Иногда в комнате вспыхивал свет, всхрапывал холодильник и, как внезапный взрыв хорошей, настоящей жизни, оживали звуки и образы чудо-машины – телевизора:

…Проезжая мимо домиков, Джакоб Кулакин тихонько приподнял занавеску и выглянул из кеба. Мрамалад стоял у калитки, подпирая забор. Это было знаком того, что пока все обстоит благополучно.

Титр: МРАМАЛАД, АРАП, ДРУГ СТЕПЕЙ И ПУСТЫНЬ.

Джакоб осторожно отворил дверцу, выскочил из кеба и опрометью перебежал улицу, не обращая внимания на свист бича и гневный крик кебмена. Сбив с ног опешившего прохожего, Кулакин перемахнул через забор.

Мрамалад внимательно оглядел улицу, подождал, пока чертыхающийся прохожий отправится восвояси, и вошел через калитку во двор.

Джакоб стоял в саду и смотрел в щель забора.

– Никого? – задыхаясь, спросил он у Мрамалада.

Арап, друг степей и пустынь, могучей рукой поскреб затылок:

– Да кому ж там быть, сэр? Нет никого.

– Молчи, дурак! – громким шепотом вскрикнул Джакоб и испуганно впился глазами в щель.

Но тут свет гаснет, телевизор издает стон и последнюю брызгу света. Спокоен холодильник, который, впрочем, при такой погоде можно было бы и не включать. Из достижений цивилизации, с такими жертвами рожденной и поддерживаемой, Валере остается только первобытный, странный на вкус напиток.

И так каждый вечер из кромешной холодной мглы выныривал сияющий полнокровной жизнью кусок:

– Бедняга! Морской воздух окончательно погубит его… – тихо сказал Джакоб леди Елизабет.

Славная девушка полными слез глазами посмотрела на заходящегося в лютом, нестерпимом кашле Питера Счахла. Он кашлял в тонкий батистовый платок, смотрел в него, расправлял и дрожащей рукой махал оставшимся на берегу.

Те голосили и заламывали руки.

– Он умрет на чужбине… Его зароют где-нибудь под пальмой… – продолжал Джакоб замогильным голосом.

– Боже! Как ты умеешь быть жесток! – прокричала леди Елизабет и стремглав сбежала со шкафута.

Матросы еще быстрее завертели кабестаны, и клюзы с чавканьем заглотили якоря.

Провожающие махали руками и выкрикивали благие пожелания.