Максим и Фёдор полностью

Весьма довольный, я остался размышлять об искусстве и велел слуге принести вина и еды. Но не успел я окончить трапезу, как слуга доложил, что меня хочет видеть капеллан названной капеллы Барди. Понимая естественное желание этого человека скорее увидеть картон, который вскоре, переписанный на стену, будет украшать капеллу, я велел впустить его.

Капеллан вошел, едва пролепетав приветствие, и сразу впился глазами в картон.

Будучи в отличном расположении духа, я на живом примере пояснил ему различие между мазней средневекового богомаза и истинным искусством Нового времени. Тогда эта скотина ответил мне, что не все то, что ярко, лучше и что моя святая Тереза вызывает только соблазнительные мысли, а фрески Джотто переполняют скорбной твердостью и вызывают очистительный полет духа.

К сожалению, вместо того, чтобы приказать вытолкать взашей эту безграмотную и невежественную скотину, убедившись, что разговаривать с ним не о чем, я снизошел до разговора.

Я сказал, что он ни ухом ни рылом не смыслит в искусстве, раз не знает цену дедовским приемчикам своего мазилки, который и перспективы-то не понимал. Даже Вазари в своих, впрочем, довольно скотских жизнеописаниях художников прошлого ничего не мог о Джотто сообщить интереснее, чем то, что однажды, выйдя на прогулку, этот мазилка был сбит с ног свиньей, чем всех весьма развеселил.

Но капеллан, меня и не слушая вовсе, все расспрашивал, ужели правда, что герцог разрешил закрасить фрески Джотто? Поняв, что так и есть, этот окончательно оскотинившийся скот стал умолять меня отказаться от замысла, стал хватать меня за одежду и яриться.

Я раз и другой пригрозил расквасить ему рожу и дал хорошего тумака, а этот скот, тупой, как мужик из Прато, сам вздумал толкать меня и бросился к картону, как бы желая попортить. Я опередил его, с силой толкнув оземь. Но видно, верно говорят: бьешь не по уговору. Я хотел только оттолкнуть этого говнюка, но он хлопнулся башкой прямо о каменный пол и, сколько я его ни пинал, не шевелился.

Я плюнул и скорей поскакал к герцогу, чтобы не быть опереженным какими-нибудь отиралами, так и рыщущими, чтобы оклеветать меня.

Нечего скрывать: к герцогу я вошел запыхавшись, весь в пыли; нетерпение так и билось во мне.

Герцог спросил, чем объясняется мой столь поспешный визит, – уж не приехал ли я вновь просить денег?

Я горячо подтвердил это предположение и замолчал, не зная, как приступить к описанию нелепого происшествия, приключившегося со мной.

Герцог рассеянно вертел в руках алмаз такого громадного размера, что его можно было скорее принять за большой обломок льда.

– Взгляни, – промолвил он, любуясь алмазом, – видел ли ты что-нибудь подобное? Карбонадо – вот как я решил назвать его.

– Имя пристало иметь бриллианту, но не алмазу. Чтобы полностью проявилось достоинство камня, его прежде нужно обработать.

– Да, разумеется. Бенвенуто завтра же займется этим.

Я помолчал, с невыразимой горечью глядя на герцога.

Он посмотрел на меня и, видимо, понял.

– Но ведь, сколько я знаю о тебе, ты не прославлен огранкой камней, а Бенвенуто – признанный мастер.

– Мастер? – в справедливом гневе вскричал я. – Как, как вы сказали? Мастер? О, сколько выиграло бы искусство и весь род людской, если бы этот мастер ничем, кроме поножовщины, не занимался! Легко же нынче стало называться мастером, если уже Челлини так величают! Но бывают моменты, – серьезно, нахмурив лоб, продолжал я, – когда следует проявить высокий вкус и вспомнить, что искусство долговечно, а жизнь коротка! Вспомните – и ужаснитесь, ибо этот Карбонадо, как вы его назвали, чуть не попал в руки Бенвенуто!

Я ощущал себя бесконечно правым, и речь моя лилась свободно и убедительно. Глаза герцога увлажнились; не говоря ни слова, он поймал мою руку и вложил в нее алмаз:

– Сколько времени тебе понадобится на работу?

– Три дня, мой государь.

– Иди же и не мешкай. В инструментах, полагаю, у тебя недостатка нет, а деньги ты получишь сполна по окончании работы.

Несколько раздосадованный последней фразой герцога, я вышел в глубокой задумчивости.

Вот так и получается, что чем больше я жажду покоя, тем дальше он бежит от меня.

События жизни замесились так круто, заплелись в такой узел, что распутать их можно было только одним способом, уже не раз испытанным мною, – рубануть и все разорвать.

Речь моя перед герцогом была вполне искренна – уж что-что, а то, что алмаз я смогу обработать лучше Челлини, было бесспорно. Стало быть, искусство во всяком случае не осталось внакладе, что главное, ибо жизнь коротка, а искусство долговечно.

В выигрыше, можно считать, будет и герцог, ведь ему останется мой картон с изображением святой Терезы, вероятно не менее ценный, чем Карбонадо…

(Звучит лютневая музыка, и фигура в плаще исчезает в черноте улиц Флоренции.)

Титр: КОНЕЦ ВТОРОЙ СЕРИИ.