Максим и Фёдор полностью

– Кому Джакоб, а кому мистер Кулакин! – скрипя зубами, не в силах победить раздражение, вскричал Джакоб с такой силой, что Мак-Дункель испуганно вздрогнул.

Матросы наверху осклабились в дурацких ухмылках.

– И это говоришь мне ты! Ты, товарищ по несчастью!

– Тамбовский волк тебе товарищ! – заорал Кулакин и, сплюнув, стал грозить кулаком работающим на палубе матросам.

Мрамалад прыгнул в воду и втянул лодку на берег.

Они осторожно вышли на сушу и огляделись. Мрачные скалы молча громоздились над их головами. Леди Елизабет сжала губы, чтобы не расплакаться, и прижалась к Джакобу. Питер Счахл, на котором еще не вполне просохла одежда, изо всех сил кашлянул и зашарил по карманам.

Мак-Дункель свирепо оглядел его и сказал:

– Ну, черт меня совсем подери! Чтоб черт…

В этот момент от нависшей над ними скалы отделилась верхушка (вероятно, от кашля бедняги Счахла), бесшумно брякнулась на песок, прокатилась по Мак-Дункелю и с плеском остановилась в море.

Доктор бросился на помощь, подбежал к мокрому месту, оставшемуся от бедняги (в данном случае – от Мак-Дункеля), осмотрел его и вынужден был признать, что медицина тут бессильна.

Все застыли на месте от неожиданности.

– Боже! – прошептала леди Елизабет. – Не зря он был так раздражителен в последнее время! Бедный, бедный Мак-Дункель! Он чуял свою гибель!

Виторган снял шапку и молча задвигал желваками.

Негры со счастливыми лицами стучали в тамтам и непрерывно плясали.

Бандиты, выжидая, стояли за кучами скорлупы и семечек, громоздящимися вокруг убогой деревни.

Выждав, бандиты со зловещими криками бросились на веселящихся чернокожих. Те, охваченные ужасом, повалились наземь и уткнулись лицами в кожуру и скорлупу.

В несколько минут операция по захвату негров была закончена – их грубо поднимали с земли и по одному заталкивали в загон для скота.

Только там несчастные чернокожие начали понимать, что их постигла беда. Но увы, было слишком поздно.

– В путь! – вскричал лысый Монтахью, щелкая бичом. – Не будь я лысым Монтахью, если через неделю мы не выйдем к устью реки!

Джон Глэбб, широко осклабясь, щелкнул зажигалкой.

Негров грубо согнали к роднику, где им дали выпить по глотку отвратительной, тухлой воды и съесть по полплошки отвратительного жмыхового суррогата.

В кустах защелкали выстрелы – это Джон Глэбб добивал злополучных чернокожих, искусанных тиграми и осьминогами семиухами.

Монтахью, морщась, разглядывал серые, изможденные лица несчастных, оставшихся в живых, а в живых оставалось не более половины.

– Ладно, – сказал наконец Монтахью и стукнул себя стеком, – хватит и этих…

…Наконец чистые простыни! Джакоб некоторое время лежал спокойно, но затем, чертыхаясь, поднялся и на ощупь разыскал дверь в комнату леди Елизабет.

Нащупав постель, он полез под одеяло и замер, отпрянув, – простыня была совершенно мокра от слез!

Напрасно леди Елизабет отговаривалась тем, что она, мол, только высморкалась, – Кулакин понял, что его возлюбленная плакала.

– Что ты? – нетерпеливо спросил он.

Леди Елизабет обвила его шею руками, ее мокрое лицо уткнулось ему в плечо.

– Отец… как он мог?

– Ну… ладно… потом… догоним… – торопливо сказал Джакоб, поглощенный более происходящим в нем сперматогенезом, нежели несчастьем подруги.

– Отец, – рыдая, говорила леди Елизабет. – Он был такой хороший, добрый! Как он мог так поступить с нами!

За стеной, со стоном отхаркиваясь, надрывно закашлял бедняга Питер Счахл.

– Эх… мне бы твои заботы! – Джакоб раздраженно отпрянул от липкого лица подруги.

– Джакоб! – послышался в темноте коридора встревоженный голос Виторгана и шум опрокидываемых стульев. – Джакоб, где ты? Иди сюда! Что случилось? Кто это там кашляет?

Кулакин, горько усмехнувшись, провел рукой по вздрагивающим плечам возлюбленной и, встав, со всего маху налетел на несгораемый шкаф.

– Черт! – вскричал он.

– Что случилось? – испуганно прошептала леди Елизабет.

– Да ничего… Об шкаф треснулся…

…Но больше всего адская тропическая жара досаждала самому лорду Хроню. Он сидел под деревом, совершенно опухший от пива, и невразумительно лопотал.

Лысый Монтахью, подтянутый и невозмутимый, в ослепительно начищенных кожаных крагах, расхаживал по разработкам, постукивая себя стеком.

Негры ритмично поднимали в воздух блестящие на солнце мотыги и с уханьем вонзали их в землю.

Подойдя к раскидистой папайе у самой горы, Монтахью пристально вгляделся в синюю тень и визгливо крикнул:

– Нгава!

Потное, сонное лицо чернокожего высунулось на солнце.

– Нгава! Почему не работай, черная скотина?

Негр встал, пряча масленые глаза и почесываясь:

– Моя пуза гуляй, масса, нажралась вшивая пойла.

Монтахью, постукивая себя стеком, жестко сказал:

– Твоя врет, черномазый! Вас кормят отлично! Запомни, Нгава: если негр работай много-много – хорошо, я давай ему сытная жратва, сытная пойла, жри папайю до отвала… Если мала-мала – плохо, убивай черномазая скотина вымбовкой. Поняла моя?

– Да, масса Мандахуй.

…Где Хронь? Где этот несчастный хрыч? – Он под деревом сидит.

По-турецки говорит…

…Однако бедняга не успел отдышаться, как снова забахали выстрелы.