Максим и Фёдор полностью

«…Таким образом, нужно с уверенностью сказать, – уверенно говорит человек в белом халате, похлопывая по ЭВМ, – в основных чертах будущее прогнозировать можно! Зная, конечно, основные законы развития человеческого общества.

– А вот телезрители спрашивают нас, – кокетливо говорит дикторша, – можно ли прогнозировать индивидуальное человеческое будущее?

– Какое человеческое? – растерянно говорит человек в белом халате.

– Может ли сам человек прогнозировать – в общих, конечно, чертах – свое личное будущее?

– Нет! – отвечает ученый, подумав. – Этого делать… нельзя! Вот пример: знал ли мой однокурсник Борис, бренькая в армейском туалете на гитаре, что в недалеком будущем он будет совещаться с Йоко Оно о путях развития рок-музыки? Нет, этого он не знал!

Другой разительный пример… Вот, кстати, у меня для этого фотография… – Находит в кармане и показывает телезрителям какую-то древнюю неразборчивую фотографию. – Вот фотография маленького Мити. Вопрос: знал ли маленький Митя, что в будущем он станет знаменитым Дмитрием Ивановичем Менделеевым – автором Периодической системы элементов Д. И. Менделеева? Нет, этого он не знал».

Валере делается почему-то жутко. Он тоже ставит себе какие-то невнятные вопросы: знал ли Валерий Марус, что… Мог ли кто-нибудь помыслить, что Валерий Марус… А что?

Валера подходит к окну и с тоской смотрит: черный снег, ветер, бурный сумрак.

Громадного калибра полная луна пролетела по черной проруби в облаках.

Валере делается привычно одиноко – это бесконечное молчание, молчание или телевизор.

Он возвращается к телевизору и, переключив, с удивлением видит в пелене снега знакомое лицо Джакоба Кулакина: ведь телефильм-то еще идет! Ну, слава богу, это последняя серия.

Джакоб удивленно рассматривал веселых гренадеров и штатских, машущих какими-то флажочками и славящих свою царицу. Его схватил за плечо и развернул на себя совершенно пьяный свирепый мещанин. Сквозь снег и темноту он принял серебряные пуговицы на камзоле Джакоба за часть какой-то униформы, сорвал шляпу и, полушутливо кланяясь, заорал:

– Молодцы, братцы! Покрошили наконец ферфлюхтеров, дай вам Бог и матушка наша Елизавета… Ура, мать вашу!

– Ура! – грянули вразнобой в мелькающих фонарях. —

– Гром победы раздавайся. Веселися, храбрый росс!

Как влюбленный ошибается, пускаясь вдогонку за незнакомой женщиной, которую его ищущий взгляд принимает за возлюбленную, так Джакоб бросался за многими прохожими, но казалось: на этой улице, где со времен Петра звучат десятки языков и толкаются сотни темных шкиперов, Джакоб единственный иностранец. А Монтахью нет нигде: мы с ним остались вдвоем; если он лежит на дне Маркизовой лужи – и мне не уйти далеко.

Господи, смилуйся над всеми, кто в море сейчас, этой ночью. Вихри черного снега, ветер, бурный сумрак – вот ткань жизни этого города. А им все нипочем! Беснуются, плачут, машут флажочками, все наполнено удивительной ледяной страстью.

Петербург: у-у-у! Ожесточенный город.

В данном случае горожане радовались тому, что Фридрих, изнывавший за свой Берлин, как птица за гнездо, утратил все и из короля Пруссии превратился в рядового бранденбургского курфюрста.

Внезапно Джакоб почувствовал словно удар в сердце: он был уверен, что это Монтахью проскакал сам – третий с двумя рослыми гренадерами, и были они молчаливы, не похожи на остальных.

– Здешним жителям известно, что при полной луне мертвецы скачут на север.

Застонав, Джакоб отшатнулся в темный проулок или проходной двор. Заехавший отдышаться и покемарить возница зашевелился в розвальнях:

– Что, боярин, нагулялся?

– Который час?

– Эк его! Да за полночь.

– Возница! Продай мне водки, прошу тебя… Или поезжай, достань где-нибудь…

– Да ты не из неметчины ли?

– Нет, я шотландец… Ну, англичанин.

– Сейчас где достанешь, а продать могу. Пятнадцать целковых.

– Ты что, ошалел? Десять!

– Эх, боярин, десять когда было? До указа.

Джакоб заскрипел зубами, роясь в карманах:

– Возница! Бери ты все: эту шляпу, серебряные пуговицы Алана Брека… Вот десять целковых… Дай горячей водки!

Возница взял деньги, шляпу, пуговицы, пощупал сукно плаща, вздохнул и протянул Джакобу заткнутую тряпицей бутыль.

Ватага веселых молодцов, горланя своего «Храброго росса», ворвалась во двор.

– Вот ты где! – с недобрым удивлением гаркнул один из них. – Давай, батя, водку живее!

– На! Ищи, сукин сын, свою водку: нету у меня больше ничего!

– Ты как с бойцами разговариваешь, шпак? Мы тебя от куроцапов защитили!

– Вот последнюю бутылку господину продал!

Гренадеры как по команде повернулись на Джакоба и стали примериваться к нему жадными взглядами.

– А и вправду, господин, да ты не куроцап ли, не ферфлюхтер?

– Как есть ферфлюхтер!

– Пусть он скажет!

– А что разговаривать – национализировать излишки! А добром не отдаст – надобно будет наказать за противность!

Джакоб удовлетворенно улыбнулся.

– Давай-давай, – брезгливо бросил он гренадерам. – Ну-ка, топай отсюда! Веселися, храбрый макрорус!