Максим и Фёдор полностью

– Создается впечатление, – диссонансом врезался в сознание Алексея голос комментатора, – что немецкому мастеру удалось подавить волю советского спортсмена к победе. Однако посмотрим, что скажут судьи.

На гигантском табло зажглись судейские оценки. Алексей еще четко различал эти неутешительные для него цифры, после второго раунда их обычно сообщал ему тренер.

Рихард Грюшенгауэр получил за артистизм исполнения почти в два раза больше баллов и чуть-чуть вырвался вперед по количеству абсолютных алкогольных единиц – хотя немецкий спортсмен к концу раунда снизил темп, но крепость и коэффициент сахарности его напитка были больше.

Гамбургское Страшилище не вставал со своего стула – он сидел вразвалку, блаженно раскрыв громадный рот, и двое секундантов изо всех сил махали перед ним полотенцем, вгоняя в его пылающую мятой пасть свежий воздух. Двое других секундантов массировали ему руки.

«Зачем это? – мрачно подумал Степанов. – Будто бить меня собирается…»

Международная федерация перепоя уже давно поднимала вопрос о допустимости физического контакта соперников, однако окончательное решение по этому вопросу еще не было выработано.

Иваныч между тем втолковывал Алексею тонкости возможного поведения соперника во втором раунде. Степанов, наморщив лоб, слушал его, растроганно думая о завидной памяти старого перепойщика.

Иваныч помнил даже восьмидесятые годы XX века, или, как их называли, «лютые восьмидесятые». Алексей с трудом верил в жестокие рассказы об этом времени.

Например, Иваныч рассказывал, что по воскресеньям в магазинах совершенно ничего не продавали. Можно ли в это верить? Ведь человек тогда уже шагнул в космос, бурно развивалась электроника, машиностроение – и в воскресенье человек ничего не мог выпить!

Если кто гнал и продавал самогон – давали срок до пяти лет.

– Это как же – за самогон посадить могли? – недоверчиво смеялся Алексей.

– Могли припаять свободно, – поучительно говорил тренер. – За самогоноварение – до пяти лет.

– А вот если я суп сварил, тоже посадить могли?

– Нет, за суп не сажали.

– А если чаю заварил?

– Вроде нет… не помню. Эх, Леша, много чего было… такого… – Иваныч поглаживал стакан, мучительно вспоминая что-нибудь. – На улицу страшно было выйти. Бандиты везде… Нет, это в Америке сплошь бандиты были, а у нас – менты! Менты у нас были… Вот сейчас милиционер тебя на соревновании охраняет, цветы тебе дарит, ты с ним поговорить можешь как с человеком, а тогда милиционеры вроде бандитов были. Неохота ему работать, а охота ему кобяниться и залупаться, вот он и идет в менты. Идешь ты мимо него трезвый даже, а он ручкой тебе вежливо – и давай залупаться: ваши документы, ваш рабочий пропуск, а что у вас в сумке, пройдемте, разберемся…

– Что же вы такие пришибленные были? Что же вы не боролись?

– Ага, мы боролись, это точно ты сказал, в очередях особенно страшно боролись. Соберутся, бывало, менты толпой у магазина и смотрят, как ты борешься. Потом оцепят магазин – кого хотят, того пустят, не покажешься им – уведут к себе в КПЗ и натешатся вдоволь – борются с тобой… – Иваныч повел плечами и тяжко вздохнул. – За гласность велели бороться тоже. Чтобы одну правду говорили. Раскроешь, например, центральную газету, а там на первой полосе так прямо и написано: «Наше правительство опять здорово лопухнулось». Или войдешь в столовую, а там на стене лозунг: «Кормим долго, дорого, грязно и невкусно». Да, дорого… Дорого все стало. Получку за три дня и пропьешь, если дурак, а у тех, кто поглупей, и лозунг такой был: «Заработал? Пропей!»

– Нет, Иваныч, заврался ты совсем. Это ты мне про Америку все рассказываешь – там и бандиты, и посадить могли, и гласность, и дорого все.

Ударили в гонг, и секунданты, спотыкаясь о пустые бутылки, выскочили с ринга.

Гамбургское Страшилище взял в руку десятый стакан и, почесывая живот, начал:

– Мать тфаю, клянь-ка, как…

– А ну, мать твою, молчать у меня, харчемет, соплей перешибу!!! – что было сил зарычал Алексей и, быстро повернувшись к секунданту, продолжал: – А ты чего возишься? Дай сюда!

Алексей выхватил из рук секунданта неоткупоренную бутылку «Молдавского» красного, откусил горлышко, харкнул им в сторону соперника и влил содержимое в свою брюшную полость хлебком полтора выхлеба, прогнувшись.

– …Как я тесятый стаканище вышру! – не потеряв духа, продолжал кричать Гамбургское Страшилище.

Жутко захохотав, Степанов выхватил из рук секунданта вторую, уже откупоренную бутылку портвейна и, глубоко выдохнув, вскинул ее над головой.

– Вот такой перепой нам нужен! – взвыл комментатор. – Советский спортсмен проводит исключительной красоты прием под названием «вакуум-насос»: вино втягивается одним глотком, так что пузырьки воздуха не проходят в надвинное пространство и, таким образом, сильная работа ротовых мышц создает там абсолютный вакуум! Да! Спорт не любит слабых! Спорт любит сильных!

В этот момент опустевшая бутылка с очаровательным звоном брызнула во все стороны, не выдержав давления столба окружающего воздуха. Вся морда Алексея оказалась изрезанной осколками.