После этого ЦК партии предписал Литвинову выехать в его «епархию» – он все еще оставался фактическим главой Рижского комитета партии. Оставив склад на попечение Пятницкого, он отбыл в Ригу, где обнаружил, что почуявшие силу латыши не собираются считаться с русскими товарищами. Они не координировали свои акции с комитетом РСДРП, и Литвинов узнавал о них только благодаря личным контактам с лидерами боевиков. Благодаря этим контактам он смог привлечь латышей к попытке доставки в Россию большого груза оружия и боеприпасов из Англии на пароходе «Джон Графтон». Финансировала это японская разведка, вдохновителем дела был священник Гапон, а посредниками – британские и финские социалисты. По пути, в открытом море, на корабль, вышедший из Лондона пустым, погрузили 16 тысяч винтовок, три тысячи револьверов, три миллиона патронов и пять тонн взрывчатки, а команду заменили латышскими боевиками. По прибытии в условленное тайное место у берегов Финляндии груз предполагалось поделить между эсерами, большевиками и латышами, чтобы осенью поднять восстание одновременно в Петербурге, Москве и на окраинах империи. Однако 26 августа «Джон Графтон» заблудился в шхерах и сел на мель. К месту крушения сразу же выехали большевики во главе с Николаем Бурениным и эсеры, которым удалось вывезти около трети оружия, остальное утонуло или досталось властям.
Возможно, Литвинов также участвовал в операции, хотя прямых свидетельств этого нет. Однако эта неудача испортила его отношения с латышами. Его, например, не предупредили о событиях 7 сентября, когда отряд латышских социал-демократов напал ночью на центральную тюрьму Риги, освободив своих товарищей – Яниса Лациса и Юлиуса Шлессера. Что характерно, латыши не захотели (или не смогли) взять с собой узников-русских, включая большевика Марка (Романа Семенчикова), позже погибшего на каторге. В ответ на письмо Ленина, требовавшего сообщить подробности, Литвинов 20 сентября написал:
«Дорогой Владимир Ильич!
Только что получил Ваше письмо и спешу ответить на заданный вопрос относительно нападения на тюрьму. Вероятнее всего, нападение организовано латышами или федеративным комитетом (латыши плюс бундовцы). Носились с планом освобождения Марка и Жоржа и наши партийные рабочие, но Жорж сидит все время в участке, поэтому я заключил, что это не комитетское дело…»[105]
Ленин был недоволен – вместо массовых народных выступлений латыши распыляли силы в бандитских налетах. К тому же среди революционеров Прибалтики назревало разделение по национальному признаку, а его эмиссар Литвинов ничего не мог с этим поделать. Тот и сам понимал, что от его сидения в Риге пользы мало, и пытался вернуться к более важному и перспективному делу транспортировки оружия. 26 сентября он написал из Риги Ленину и Крупской: «Дорогие друзья! Преследует меня мысль о доставке оружия. Мог бы совершенно освободить для оружия прошлогодние пути, но где взять деньги? Готов черту душу продать ради презренного металла…»[106]
Тем временем революция в России достигла пика – в конце сентября в Москве началась всеобщая стачка, распространившаяся по стране подобно пожару. Встали заводы, прекратилось движение поездов, не работали почта и телеграф. Во многих городах создавались Советы рабочих депутатов; против бастующих бросали войска, но и они были уже не так надежны, что показали восстания на Черноморском флоте и в других местах. Было ясно, что власть вот-вот дрогнет и пойдет на уступки, которых требовали не только радикалы, но и многие представители торгово-промышленного сословия. Так и случилось – 17 октября был подписан царский манифест «об усовершенствовании государственного порядка», обещавший политические свободы и амнистию эмигрантам. Это сделало возможным издание оппозиционных газет, и Ленин сразу решил, что легальная газета большевикам необходима. Он предполагал, что после свержения монархии к власти придет буржуазия, и для борьбы с ней нуждался в средстве влияния на массы.
Финансировать газету предложил Горький, придумавший для нее название «Новая жизнь». «Буревестник революции» был тогда моден во многих странах, и его гонорары вместе с пожертвованиями поклонников позволяли выпускать издание тиражом 80 тысяч экземпляров. Предвидя повышенное внимание цензуры, в редакцию издания набрали беспартийную публику, включая поэтов-символистов Минского и Бальмонта – в будущем яростных врагов большевиков. Формальным издателем была любовница Горького Мария Андреева, а фактическим – Красин. Заниматься распространением газеты предложили главному эксперту по этой части Литвинову. Правда, царской амнистии он не слишком доверял и в Петербург 21 октября приехал под новым именем как германский инженер Людвиг Вильгельмович Ниц.
