О своем опыте руководства газетой Литвинов оставил небольшой мемуарный отрывок, в котором писал: «Нелегальный подпольщик в роли фактического издателя большой ежедневной газеты – положение, не лишенное пикантности. В прошлом я имел отношение к подпольным печатным станкам, заведовал также экспедицией и типографией «Искры» в Женеве. Соблазнительно было приложить руку к делу постановки первого легального социал-демократического органа, и я предложение Красина принял. То же предложение было за несколько дней до этого сделано И.Э. Гуковскому[107], но дело у него как-то не клеилось, поэтому решено было его назначить секретарем редакции, а административно-издательскую часть поручить мне»[108].
Вникнув в ситуацию, он сразу же уехал в Москву, где жили тогда Горький и Андреева. Получив от них необходимые для издания деньги, Литвинов 22 октября вернулся в столицу, уже зная о поручении Ленина – выпустить первый номер газеты в ближайшее время. «Было заключено временное соглашение с типографией Народная польза» на Коломенской, помещение для конторы было снято на Невском, но ни мебели, ни штата служащих, ни экспедиции, ничего решительно не было приготовлено. Пришлось наскоро купить мебель, привлечь из районов основной кадр сотрудников, а экспедицию поручить партийному переплетчику Каплану, который, к сожалению, не справился с этим поручением. <…> Администрация была составлена из Л.Б. Красина, Гуковского и меня. Петербургскими рабочими и широкой публикой выход первого номера первой легальной социал-демократической газеты ожидался с большим нетерпением. Это нетерпение еще увеличилось, когда стало известно, что с первым номером будет разослано бесплатное приложение – Программа партии. С раннего утра контора на Невском стала осаждаться народом. Типография работала чрезвычайно медленно и за ночь успела выпустить всего около 15 000 экземпляров, которые были буквально вырваны из рук курьеров при доставке их в контору»[109].
«Новая жизнь» пользовалась большим успехом – ведь это была первая массовая социал-демократическая газета в России. Сегодня ее содержание кажется довольно скучным, хотя там печатались и рекламные объявления, и литературные обзоры, и даже стихи – не зря в редакцию входили модные поэты. Свои материалы регулярно публиковал созданный 13 октября Петербургский Совет рабочих депутатов, который возглавляли прибывшие из-за границы Лев Троцкий и Александр Гельфанд-Парвус. Литвинову приходилось работать, как он пишет, «по 24 часа в сутки», и все равно все желающие, особенно в провинции, получить газету не могли. Положением воспользовались спекулянты, продававшие газету по рублю.
8 ноября в Петербург – тоже под чужой фамилией – прибыл Ленин, сразу взявший руководство газетой на себя: «Владимир Ильич не мог мириться с тем влиянием, которое пыталась проводить в газете группа Минского, пользуясь своим формальным правом собственности на газету. Владимир Ильич поставил вопрос ребром, и редакция целиком перешла в руки ЦК. Владимир Ильич с тех пор принимал самое деятельное участие в газете, и частенько я видел его во втором и третьем часу ночи в типографии просматривающим последние корректуры своих статей»[110].
Читатели радовались недолго – 2 декабря в «Новой жизни» был напечатан написанный Парвусом «Финансовый манифест», призывавший читателей забирать деньги из банков и сберегательных касс, чтобы подорвать финансовую систему империи. Это привело на следующий день не только к закрытию газеты, но и к аресту большинства членов Петербургского Совета. Царская власть, уставшая от разгула демократии, показала зубы, но Литвинов успел, вопреки приказу о закрытии, выпустить последний 27-й номер и разослать его подписчикам. Он пишет: «Контора на Невском продолжала еще работать некоторое время для ликвидации дел. Когда я явился раз в контору, швейцар шепнул мне на ухо, что меня желает видеть какой-то сыщик. На мой вопрос, что сыщику угодно от меня, швейцар ответил, что он хотел справиться, работают ли у нас в качестве сотрудников лица, отмеченные им в оставленной швейцару записке. Взглянув на записку, я прочитал свою настоящую фамилию, настоящую фамилию нелегальной сотрудницы Мышь (Лалаянц), а также фамилию моего секретаря Е.Т. Смиттен. Охранке, по-видимому, до самого конца не удалось расшифровать меня, и она собиралась у меня же справиться обо мне самом. Я решил не испытывать больше судьбу, отправился в свой кабинет, собрал все необходимые бумаги и черным ходом вышел на улицу, чтобы больше в этом здании не появляться. Через несколько дней я покинул Петербург»[111].
