В течение трех дней во французском лагере шли совещания высших офицеров о судьбе пленных. Предложение о препровождении арнаутов в Египет было отклонено: необходимый в таких случаях эскорт ослабил бы и без того небольшую армию французов. Отпустить пленных на свободу в условиях войны также едва ли было разумно, т. к. французы знали, что этим людям, которые рассматривали французов как неверных, было неизвестно такое понятие, как слово чести: давая обещание не сражаться более против французов, они всегда его нарушали, – таких примеров было предостаточно. Таким образом, к сожалению, выход мог быть только один, и исключение французы сделали только для нескольких сот попавших в плен египтян и турецких артиллеристов, которых предполагалось включить в состав французской армии.
Полковник Вильсон, который много писал о моей египетской кампании, уверяет, будто я приказал отравить раненых собственной моей армии. У генерала, отдавшего подобный приказ, – человека, лишившегося рассудка, – уже не осталось бы солдат, которые захотели бы сражаться. Вслед за господином Вильсоном эту нелепость повторяли по всей Европе. Но вот что произошло на самом деле: у меня было сто человек, безнадежно больных чумой; ежели бы я их оставил, то их всех перерезали бы турки, и я спросил у врача Деженетта [70], нельзя ли дать им опиум для облегчения страданий; он возразил, что его долг только лечить: и раненые были оставлены. Как я и предполагал, через несколько часов все они были перерезаны.
В «Мемориале Св. Елены» помещено основательное опровержение этого утверждения сначала полковника, а затем генерала британской службы Роберта Томаса Вильсона (1777–1849), автора описания Египетского похода генерала Бонапарта: «Больные, находившиеся под присмотром главного врача, то есть раненые, были эвакуированы все без исключения на штабных лошадях, в том числе и на лошадях главнокомандующего, который долгое время шел пешком, как и вся армия… Остальные были уже безнадежны и не вынесли бы страданий в пути, поэтому Наполеон и спросил главного врача, не дать ли им из человеколюбия опиума; но на это врач ответил, что его дело лечить, а не убивать…»
Лас Каз сообщает далее, что приказ о выдаче опиума так и не был отдан, что, даже если бы Наполеон и отдал его, все равно приказ было бы трудно исполнить: как оказалось, в походной аптеке опиума было слишком мало. Наполеон, а значит, и Лас Каз неоднократно возвращались к этой теме; она всерьез занимала Наполеона, поскольку версия Вильсона еще долгое время продолжала волновать умы и служила одним из главных аргументов противников Наполеона, утверждавших, что он запятнал себя преступлением.
Врачи нередко ошибаются: они делают порою слишком много, в других же случаях – далеко не все. Однажды Корвизар[71] получил от меня в подарок шестьдесят тысяч франков: это способный человек и единственный непогрешимый врач, которого я знал.
При Ватерлоо в моих линейных войсках числилось семьдесят одна тысяча человек: у союзников же таковых было около ста тысяч, но я едва не разбил их.
При Ватерлоо численность англичан составляла восемьдесят четыре тысячи солдат при двухстах шестидесяти шести орудиях; у французов было семьдесят четыре тысячи при двухстах сорока единицах артиллерии. Численность пруссаков под командованием фельдмаршала Блюхера, подошедших на помощь Веллингтону и спасших его от разгрома, доходила до двадцати четырех тысяч солдат.
Я увез де Прадта с собою в Испанию, чтобы вести войну против монахов: но он ловко выкрутился из этого дела, что не так уж плохо для архиепископа.
Я создал мой век сам для себя, так же как и я был создан для него.
От правосудия зависит общественный порядок. Поэтому по праву место судей – в первом ряду общественной иерархии. Поэтому никакие почести и знаки уважения не могут почитаться для них чрезмерными.
При Йене пруссаки не смогли продержаться и двух часов, а свои крепости, которые могли защищать не один месяц, сдавали после суточной осады.
Сражение при Йене разыгралось 14 октября 1806 года. Прусский военачальник принц Фридрих-Людвиг фон Гогенлоэ полагал, что перед ним только часть французской армии, накануне побывавшая в битве при Заальфельде, и поэтому как следует не подготовился к сражению и даже не составил диспозицию. Наполеон же, напротив, считал, что имеет дело со всей прусской армией, и поэтому тщательно обследовал местность, занял все естественно укрепленные позиции, использовав для этого часть ночи накануне битвы. Утром пруссаки были атакованы с фронта, отрезаны с тыла и при общем наступлении французских сил в бегстве отступили. Успех был закреплен маршалом Л.-Н. Даву при Ауэрштедте, и в результате с тех пор прусская армия как боеспособная более уже не существовала.
