Понятно, что меня-то Хосе Мигелю не обмануть. Он задумал что-то дурное. Я это знаю, как если бы видел все его мысли через дыру во лбу. Да и ты тоже о чем-то догадался, правда ведь? Сдается мне, что сегодня он был готов совершить большую глупость, хотя запросто может выполнить задуманное и нынче же ночью. Но он уже достаточно взрослый, чтобы знать, что делает.
Теперь железная дорога осталась далеко позади. Никасио по пустынным улицам дошел до своего района. Кому еще взбрело бы в голову разгуливать в такой час и при такой погоде? Подниматься в горку ему было трудно. Он начал задыхаться и решил немного постоять. Скажи мне, Нуко, где ты хотел бы переночевать – у себя в комнате или на кладбище? Мальчик выбрал свою комнату. Я так и думал. К тому же до кладбища нам идти еще далеко, а дома у тебя есть собственная кроватка, а также игрушки, там тебе будет тепло, и ты будешь не один… Уж чего лучше.
Я несколько дней провела в сомнениях и страшно нервничала, все никак не решаясь сообщить ему долгожданную новость. Боялась, что он станет слишком бурно радоваться. А еще подумала: из-за этой его радости я могу наделать глупостей. Знаете, я ведь никогда и никому этого не рассказывала. Вы первый. И даже сейчас, когда все это уже не имеет ни малейшего значения, мне трудно избавиться от ощущения вины и грязи.
К тому времени со дня нашей свадьбы прошло без малого два года. Мы поженились в Ортуэлье, обвенчались в церкви, хотя ни Хосе Мигель, ни я верующими не были. Вернее, я иногда все-таки немного верила, а он – ни капельки. Но моя мать никаких других вариантов не допускала, и свекровь на самом деле тоже, хотя свое мнение на сей счет высказывала более сдержанно. Времена-то были другие. Венчались мы в субботу, и священник, как и положено, причастил нас, а это потом, когда мы проводили медовый месяц на Тенерифе, послужило нам поводом для бесконечных шуток. Вот скажите мне теперь вы, честно скажите: быть взрослым – это, по сути, и означает умение каждодневно идти на компромиссы и благоразумно, из чистой дипломатии делать то, что тебе не очень нравится, или чего делать не хочется, или что противоречит твоим убеждениям? Идти работать, чтобы другие богатели, тянуть на себе кучу домашних дел, оплачивать счета, иметь дело с людьми, которых не выносишь, и скрывать при этом свои истинные чувства… Думаю, что вы меня понимаете.
После долгих раздумий и нескольких бессонных ночей я набралась храбрости и, когда муж вернулся с завода после утренней смены и поцеловал меня, выпалила, не глядя ему в глаза: я беременна. А он отреагировал именно так, как я и думала. Стал как безумный скакать по дому, схватил меня на руки, но тотчас опустил на пол и начал извиняться, решив, что мог как-нибудь повредить то самое, чего мы так долго добивались и наконец с таким трудом, но добились. Он настолько разволновался, что заплакал – со всхлипами, как пятилетнее дитя. В тот миг я почувствовала к нему безмерную жалость и столь же безмерную любовь, какой не испытывала никогда прежде, уверяю вас.
Роды у меня были довольно тяжелые, если не сказать очень тяжелые. Но в подробности я сейчас вдаваться не стану. В ту пору не было принято разрешать мужьям оставаться в родильной палате, и поэтому, наверное, я чувствовала себя один на один со своей болью, в окружении таких черствых и настолько бездушных акушерок, что вы себе ничего подобного и представить не можете. Это самое худшее из воспоминаний, которые у меня сохранились о тех часах. На восстановление после родов ушло несколько недель. И меня долго преследовал один и тот же кошмарный сон. Будто я произвожу на свет экскременты. Да, именно такой вот сон. А в другие ночи мне снилось, что из меня на глазах у толпы, состоявшей из родственников, знакомых и соседей – или даже из бывших одноклассников, – бьют струи нефти или чего-то подобного, совершенно черные струи. Иными словами, до крайности мерзкие. Помню, как иногда просыпалась в ужасе, купаясь в холодном поту. Добавьте к этому, что потеря крови при родах обернулась для меня анемией, и в результате я испытывала жуткую слабость и должна была лежать в постели. Короче, страху я натерпелась. Но никому не говорила ни слова, тем более Хосе Мигелю, о том, что страдала еще и от других осложнений, менее серьезных. Утешением мне служило то, что, пройдя через все эти испытания, я стала мамой прелестного мальчика.