Мариахе нашла своего отца лежащим на полу с разбитой головой, и рана была такой глубокой, что понадобилось наложить аж три шва. Но хуже было другое, не это оказалось самым опасным. Когда дочь попыталась поднять Никасио, он громко вскрикнул. И она сочла за лучшее не трогать его, а вызвать скорую. Пока они ее ждали, Мариахе вытерла рану, которая уже перестала кровоточить, накрыла отца одеялом и подсунула ему под голову завернутую в полотенце подушку. Тебе больно? Терпимо. Ладно, не строй из себя героя. Больно или нет? Ну хорошо, если хочешь знать, болит очень даже сильно. Она старалась поддерживать разговор. Чтобы не дать ему потерять сознание, понимаете? В тот момент это было главным. Случись с ним такое, я бы не знала, что делать. Бежать на лестницу и кричать, созывая соседей? Как полагал отец, он пролежал на полу несколько часов. Только-только встав после сиесты, то есть примерно в три часа, сразу и упал, сильно ударившись бедром. Ну а теперь была уже половина шестого. Старик тогда решил зайти в комнату Нуко, чтобы немного побыть с ним. Ему нравилось садиться на стул посреди детской и подолгу сидеть там, не зажигая света, думая о чем-нибудь или не думая вообще ни о чем. Но он не помнил, как и почему потерял равновесие. Видно, обо что-то споткнулся. И в первый миг боли не было. Вернее, была только боль в голове. Я плохо помню, как это случилось. Понимаю, что произошло все очень быстро… Висок сразу намок, из раны потекла кровь. Попытался встать. Не получилось. И лишь тогда почувствовал, будто в бедро ему воткнули железный прут. Он не смог даже доползти до соседней комнаты, чтобы позвонить по телефону. А значит, так и валялся бы на полу, если бы не пришла Мариахе, которая вечно об отце тревожилась и взяла в привычку обязательно звонить ему под разными предлогами раз или два в день. Когда он не ответил на третий звонок, она по-настоящему испугалась и, чтобы не мучиться сомнениями, поспешила к нему. Идти до его дома было всего пять минут.
Через два дня после падения старика прооперировали. Пока он лежал в больнице, Мариахе почти постоянно находилась рядом. Они с отцом разговаривали о том о сем, иногда – о каких-то довольно давних событиях. Так, однажды Никасио рассказал ей про свою встречу с Хосе Мигелем на другом краю города, под дождем. Твой муж был совершенно не в себе и жаловался, что никак не может заделать тебе ребенка. Неужели это он сам тебе сказал? Никасио усмехнулся: насколько Хосе Мигель силен телом, настолько же слаб характером. Потом Никасио не то в шутку, не то всерьез заявил, что, если у них что-то все-таки получится, лучше бы ей родить девочку, потому что другого такого мальчика, как Нуко, нет и быть не может. Но Мариахе ничего ему не ответила, погрузившись в свои мысли. И, глядя на ее сурово наморщенный лоб, нетрудно было догадаться, что она чем-то сильно озабочена, однако отец вряд ли мог догадаться, чем именно.
В больнице он провел девять дней. Перед выпиской Мариахе принесла ему трость, сделанную из покрытого лаком бука, с чудесной и удобной рукояткой. Ну и кого ты собралась этой палкой погонять? Тебе без нее не обойтись, ты ведь сам слышал, что сказал доктор. Лучше не зли меня, дочка. Трость – это хреновина для тех, из кого уже песок сыпется, а мне еще о-го-го сколько осталось до восьмидесяти.
Время было уже позднее. Вот ведь какое несчастье, сказал Хосе Мигель, сидя в кровати и опершись спиной об изголовье. Потом попытался ее утешить, обняв своими сильными руками, какие обычно бывают у рабочих-металлургов, но прежде, наивный дурак, хотел услышать, твердо ли она уверена в том, что ему сообщила. Видно, хотел бы узнать и какие-то подробности, но не решился расспрашивать.
Мариахе только что вернулась из ванной. Теперь, много лет спустя, она рассказывает, что между ней и мужем за какое-то время до того словно образовалась пустота. Не бескрайняя, конечно, а так, что-то вроде ничейной полосы шириной примерно в полметра, но эта пустота казалась непроницаемой и залитой мраком. Объяснить яснее она вряд ли сумеет. Что-то разделяло их даже тогда (вернее, было особенно заметно), когда они несколько поспешных минут посвящали ежедневному сексу. И вину за эту пустоту, которую Мариахе не была способна ни описать, ни назвать, но которую подсознательно чувствовала, она, разумеется, возлагала только на себя.
С улицы еще доносились крики и пение поздних гуляк. В эти весенние дни здесь праздновали дни святого Феликса, которого считали покровителем их города.
В субботу я от рыбалки откажусь. Почему? Как почему? Из-за того, что с тобой только что случилось. Сама подумай, сначала упал твой отец, а теперь еще и это. Злая судьба нас преследует. И тогда Мариахе, спрятав лицо у него на груди, сказала, что лучше бы ему, как всегда, отправиться с друзьями на рыбалку, ведь жизнь не кончается, а им не нужны новые драмы. Она приводила еще какие-то аргументы, но он молчал. На ближних улицах не утихала веселая суета, к ней добавлялась громкая музыка, летящая из соседнего бара.