Никасио считал себя почти здоровым – да так оно в целом и было. Регулярные визиты к врачу свидетельствовали, что состояние его постепенно улучшается. Доктор так и сказал: у вас, дорогой мой, кости как у мальчишки. Но старик, если честно, порой все еще чувствовал легкую боль в паху с
Не обращая внимания на увещевания дочери, в четверг, через две недели после выписки из больницы, Никасио решил возобновить свои пешие прогулки и подняться на кладбище. Ради Нуко я готов на все. К несчастью, погода была сырая. И разумнее было отложить визит к колумбарию до следующего дня. Но он все равно время от времени выглядывал в окно, проверяя, не начало ли небо светлеть. Проходили минуты, проходили часы, но оно по-прежнему было затянуто низкими и неподвижными тучами уныло-серого цвета, а на крыши Ортуэльи сыпал мелкий дождик, хотя казалось, что он не столько падает вниз, сколько висит в воздухе.
Ближе к полудню, почувствовав внезапный прилив отваги, Никасио чертыхнулся, словно давая себе приказ идти в атаку, схватил зонт, а также проклятую трость и вышел из дому. Кто-то из знакомых, заметив старика на дороге, остановил машину и подбросил его прямо до ворот кладбища. Что, Никасио, решил навестить внука? Да, наконец все-таки собрался, а то ведь уже черт знает сколько времени его не видал. А бедро? Бедро на прежнем месте. Вот оно.
У колумбария никого не было. Но ниши показались ему слишком запущенными и неухоженными. Ну вот, не успеем оглянуться, как все здесь придет в полный упадок. Старик ворчал, стоя под зонтом, и объяснял внуку, почему так долго не приходил, после чего носовым платком, а затем и прямо рукавом плаща попытался протереть стекло, закрывавшее нишу. Твои родители все еще стараются изготовить тебе замену, так сказать Нуко Второго, но ты не волнуйся, пока у них с этим делом ничего не получается, да и не получится, думаю.
Наконечником трости (ага, значит, все-таки и эта дьявольская штукенция может на что-то сгодиться!) Никасио прочистил паз между двумя нишами в верхнем ярусе. Оттуда вылез комок пыли и черного мха. Ну да, конечно, не сегодня завтра этот колумбарий развалится, а бедные детки, которые еще и года здесь не пролежали, окажутся на земле. Он считал, что в его плачевном состоянии виноваты и плохая погода, и мэрия, тамошним чиновникам следовало бы в самое ближайшее время прислать сюда рабочего с мешком цемента и банкой краски.
Так вот, как я уже сказал, у твоих родителей, не знаю почему, с их планами ничего не выходит. Думаешь, это меня огорчает? Ничуть. Слышишь? Ничуть не огорчает. Твои мать с отцом вот уже несколько месяцев, как изо всех сил стараются – и пусть их стараются – заделать младенца тебе на замену. Но ты не переживай, у тебя есть дед, который всегда о тебе позаботится. А на них я все равно что порчу навел, и ничего у них не выйдет, сколько бы ни усердствовали.
Бедный мой отец! Простите, я, как только вспомню про него, опять нюни распускаю. И ничего не могу с собой поделать. В больнице «Крусес» перед операцией он показался мне таким одиноким, таким беспомощным – в руке игла, седые волосы растрепаны, все разговоры только про Нуко… И невозможно было понять, настоящее это у него безумие, или только игра, или что-то, чего не мог бы объяснить никто, даже самые близкие люди, но из-за чего мне постоянно хотелось его одернуть: послушай, отец, прекрати наконец свои фокусы – не то скоро мы все попадем в психушку!
Хосе Мигель, который с самого начала вел себя с тестем вежливо, но как-то безучастно, не хорошо и не плохо, теперь его избегал. Мне достаточно провести с твоим стариком десять минут, говорил он, чтобы потом меня два дня заедала хандра, а по ночам терзали кошмары. Я от разговоров с ним слетаю с катушек.
Во время одного из первых визитов в больницу я увидела, как санитарка помогала отцу справить нужду, а потом вытерла ему зад салфеткой. И мне захотелось просто завыть от тоски. Стало невыносимо стыдно: ведь совершенно чужой человек, женщина примерно моих лет, делала то, что, честно говоря, обязана была делать я, его дочь. В тот же день врач, к которому я пошла, чтобы узнать прогнозы, не стал скрывать: нельзя исключать, что сеньор Никасио, навсегда будет прикован к инвалидной коляске. Вообразите, каково мне было такое услышать.
Я сразу представила себе отца сидящим в одной из тех дурацких колясок, которые в те времена ничего общего не имели с нынешними электрическими; представила себе его полную зависимость от чужой помощи, представила, что пытаюсь дать ему понять: мы не можем ухаживать за ним так, как он того заслуживает, и поэтому будет лучше для всех, если он переберется в пансион – такое название казалось мне менее обидным, менее жестоким, не знаю, более пристойным, чем «дом престарелых». Я воображала себе, как мы навещаем его в этом якобы пансионе, какие угрызения совести я буду испытывать, глядя при прощании в его печальные глаза и словно читая в них упрек: так-то ты, дочка, отблагодарила меня за все, что я для тебя сделал?