– Август побывал у каждого психолога в Юго-Восточном Квинсленде, миссис Биркбек, – говорит отец. – Люди вроде вас анализировали, проверяли, испытывали и обстукивали его много лет, и никто из них никогда не говорил, что он нечто иное, чем нормальный ребенок, который не любит болтать.
– Он умный мальчик, Роберт. Он достаточно умен, чтобы не рассказывать психологам о тех вещах, о которых рассказывает своему брату.
– Например?
Я смотрю на Августа. Он качает головой.
Неудавшийся рисунок обнаженной Джейн Сеймур с грудями, больше похожими на металлические крышки мусорных бачков. Небольшая коллекция тупых однострочных каламбуров. «Я удивлялся, почему мяч становится все больше и больше, и тут меня осенило». «Операционистка в банке захотела проверить мой баланс, так что она меня толкнула». «Я не верил, что папа ворует с дорожных работ, но все признаки были налицо»[48].
– Почему он перестал разговаривать? – спрашивает миссис Биркбек.
– Не знаю наверняка, – отвечает папаша. – Он мне еще не сказал.
– Он объяснил Илаю, что не разговаривает, так как боится, что его тайна выйдет наружу, – говорит она.
– Тайна? Какая еще тайна? – буркает папаша.
– Мальчики когда-нибудь упоминали при вас о красном телефоне? – спрашивает она.
Август пинает меня в правую голень.
Долгая пауза.
– Нет, – отвечает отец.
– Роберт, мне очень жаль, что приходится говорить вам об этом, но Август рассказывал Илаю множество неприятных вещей, – говорит миссис Биркбек. – И такие травмирующие вещи, я считаю, способны сами по себе вызвать психотравму. Потенциально опасные мысли от яркого мальчика с чересчур буйным воображением, которое ему и самому не на пользу.
– Все старшие братья рассказывают своим младшим братьям всякие страшилки, – замечает папаша.
– Но Илай верит во все это, Роберт. Илай верит в это, потому что сам Август в это верит.
– Верит во что? – раздраженно спрашивает папаша.
Ее голос превращается в шепот, который мы еле-еле слышим через щели в полу.
– Похоже, Август убежден, что он… эммм… не знаю, как это сказать… эээ… он верит, что он умер в ту ночь в Лунном пруду, – говорит она. – Август считает, что он умер и вернулся. И я думаю, он верит, что умирал раньше и возвращался раньше. И возможно, он считает, что вот так умирал и возвращался несколько раз.
Продолжительное молчание на кухне. Щелчок отцовской зажигалки.
– И похоже, он сказал Илаю, что… ну… он считает, что теперь есть другие Августы в других…
– В других местах? – повторяет отец.
– Да, – говорит миссис Биркбек.
– В каких местах?
– Ну… в местах, которые за пределами нашего понимания. В местах, которые находятся на другом конце провода того красного телефона, о котором говорят мальчики.
– Какого еще нахер… простите… какого красного телефона? – выпаливает отец, теряя терпение.
– Мальчики говорят, что слышат голоса. Человека по красному телефону.
– Я понятия не имею, о какой хрени вы говорите.
Теперь миссис Биркбек говорит так, словно отчитывает шестилетнего ребенка:
– Красный телефон, который стоит в тайной комнате под домом, в котором их мать жила со своим партнером, Лайлом, который необъяснимым образом исчез с лица Земли.
Папаша не торопится с ответом. Он делает длинную затяжку сигаретой. Долгое молчание наверху.
– Август не разговаривает с той ночи в Лунном пруду, потому что не хочет рисковать. Не хочет случайно сболтнуть правду о своей великой тайне, – продолжает миссис Биркбек. – А Илай непреклонен в своей вере, что волшебный красный телефон – это правда, потому что он говорил с человеком на другом конце провода, который знает о нем такие вещи, которых не мог бы знать.
Очередная долгая пауза. А затем папаша смеется. Или, вернее – воет от смеха.
– О да-ааа, это бесценно! – приговаривает он. – Это, мать вашу, по-настоящему впечатляюще!
Я слышу, как он хлопает себя по коленям.
– Я очень рада, что вам так весело, – сообщает миссис Биркбек. – Всегда отрадно видеть человека, умеющего во всем найти забавную сторону.
– И вы считаете, что мои парни действительно верят во все это? – спрашивает папаша.
– Я считаю, что разум каждого из них выработал сложную смешанную систему убеждений, состоящую из реальных и воображаемых объяснений, – для состыковки всех противоречивых моментов их великой психотравмы, – говорит она. – Я считаю, что либо они глубоко психологически изломаны, либо… либо…
Она замолкает.
– Либо что? – спрашивает папаша.
– Либо… не помешало бы рассмотреть другое объяснение всего этого, – заканчивает она.
– И какое же? – интересуется отец.
