– Что они намного более особенные, чем вы или я можем себе представить, – отвечает миссис Биркбек. – Возможно, они слышат какие-то вещи, которые находятся за пределами их собственного понимания, а этот красный телефон, о котором они толкуют, – единственный понятный им способ как-то осмыслить невозможное.
– Это чертовски смешно, – заявляет папаша.
– Может, и так, – соглашается миссис Биркбек. – Как бы то ни было – какими бы фантастическими ни казались эти теории, – я со своей стороны действительно боюсь этих убеждений, даже если они сформировались в их воображении, потому что они могут нанести большой вред Августу и Илаю. Что, если вера Августа в то, что он называет «возвращением», превратится в некое ложное чувство… неуязвимости.
Папаша посмеивается.
– Я переживаю, что эти мысли могут толкнуть ваших мальчиков на путь безрассудства, Роберт.
Папаша обдумывает это какое-то мгновение. Кремень его зажигалки чиркает. Выдох дыма.
– Ну, вам не нужно беспокоиться о моих мальчиках, миссис Биркбек, – говорит он наконец.
– Не нужно?
– Не-а, – говорит папаша. – Потому что все это лошадиного дерьма не стоит.
– Как так? – не понимает миссис Биркбек.
– Я хочу сказать, что Август – он как топор.
– Простите, что значит – «как топор»?
– Это значит – такой же простой и незатейливый, – объясняет папаша. – Я хочу сказать, что, похоже, Илай вам заливает прямо в уши. Он наплел вам фантастическую чепуху, чтобы вытащить себя из какого-то дерьма в школе, в которое сам себя втянул. Это беспроигрышный вариант. Вы верите в это и думаете, что он особенный. Вы не верите в это и думаете, что он чокнутый на всю голову, – но все равно думаете, что он особенный. Понимаете, он балабол. Выдумщик. Сочинитель. И мне не особо приятно вам это говорить, но Илай родился с двумя качествами любого хорошего рассказчика – со способностью гладко связывать фразы и способностью нести удивительную собачью чушь.
Я смотрю на Августа. Он удовлетворенно кивает головой. Ножки одного из кухонных стульев сдвигаются по половицам наверху. Слышен вздох миссис Биркбек.
Август садится в позу краба и ползет обратно под домом. В задней части поддомового пространства, где между грязной землей и полами достаточно места, Август встает возле папашиной заброшенной стиральной машины. Она с вертикальной загрузкой. Он открывает крышку стиральной машины и заглядывает внутрь. Затем снова закрывает. Он машет мне.
Я открываю крышку и вижу внутри стиральной машины черный мусорный пакет.
Я заглядываю внутрь пакета и вижу там десять прямоугольных брикетов героина, завернутых в коричневую жиростойкую бумагу, и поверх нее – в прозрачный пластик. Брикеты размером с кирпичи, которые делают на Даррском кирпичном заводе.
Август ничего не говорит. Он закрывает крышку стиральной машины, идет вверх вдоль дома, обратно по пандусу, и входит в кухню. Миссис Биркбек оборачивается на своем стуле и сразу же видит странное выражение на лице Августа.
– Что такое, Август? – спрашивает она.
Он облизывает губы.
– Я не собираюсь убивать себя, – произносит он. И указывает на отца. – И мы любим его очень сильно, а это лишь половина того, как сильно он любит нас.
Управляйте своим временем, прежде чем оно управится с вами. Прежде, чем оно расправится с розами в образцовом саду Кхана Буя на Харрингон-стрит. Прежде, чем оно облупит краску с желтого «Фольксвагена»-фургона Би Ван Трана, вечно припаркованного на Стратхеден-стрит.
Время даст ответы на все вопросы, не сомневайтесь. Ответит на молитвы и заставит ответить за убийства. Всему свой черед – и победам, и потерям, и взлетам, и падениям, и любви, и смерти.
Время расти братьям Беллам, и время расти в цене тайнику с героином Лайла. Время покрывает волосками мой подбородок и подмышки, но не торопится делать это с моими яйцами. Время переводит Августа в последний класс школы, и для меня это время тоже не за горами.
Время делает из папаши почти приличного повара. Он готовит нам еду по вечерам, когда не пьет. Отбивные с замороженными овощами. Сосиски с замороженными овощами. Неплохие спагетти-болоньезе. С замороженными овощами. Он жарит баранину сразу на неделю, и мы потом это неделю едим. Иногда по утрам, в то время когда весь остальной мир спит, он шастает в мангровых зарослях по пояс высотой на побережье Шорнклиффа, в устье ручья Капустное дерево, и ловит для нас грязевых крабов с клешнями, выпирающими, как бицепсы Вива Ричардса. Иногда днем он проходит полпути до супермаркета «Фудстор», чтобы купить продукты, и возвращается ни с чем, и мы не спрашиваем почему, поскольку знаем, что у него случился приступ паники; поскольку понимаем, как он взвинчен сейчас, как это разрушает его, поедает живьем изнутри, где по артериям и венам бегут все эти воспоминания, и напряжение, и мысли, и драма, и смерть.
