Иногда я езжу с ним на автобусе, потому что он просит меня присмотреть за ним, когда он путешествует. Ему необходимо, чтобы я всегда был рядом, как тень. Он просит меня говорить с ним. Он просит меня рассказывать ему всякие истории, потому что это успокаивает его нервы. Так что я рассказываю ему все те истории, которые мне рассказывал Дрищ. Все те байки обо всех тех преступниках из Богго-Роуд. Я рассказываю ему о своем давнем друге по переписке Алексе Бермудесе и о том, как эти люди в тюрьме ждут только две вещи в жизни: своей смерти и «Дни нашей жизни». Когда отец начинает нервничать слишком сильно, то кивает мне, и я нажимаю на звонок, чтобы автобус остановился; и папаша восстанавливает дыхание на автобусной остановке, а я говорю ему, что все будет хорошо, и мы ждем обратного автобуса, чтобы поехать домой. Учимся ходить маленькими шагами. Он проезжает немного дальше каждую поездку от дома. От Брекен-Риджа до Чермсайда. От Чермсайда до Кедрона. От Кедрона до Боуэн-Хиллз.
Время заставляет отца меньше пить. В Квинсленде становится все популярнее некрепкое пиво, и папаша прекращает зассывать полы в туалете. Такие вещи никак не измерить, но я знаю, что чем больше коробок некрепкого пива поставлено в Брекен-Ридж, тем меньше матерей Брекен-Риджа предстанут перед доктором Бенсоном в Медицинском центре на Барретт-стрит с подбитыми глазами.
Время отправляет отца на работу. Оно дает ему съесть достаточно успокоительных таблеток, чтобы вытащить его за дверь, посадить на автобус и отправить на собеседование на фабрику «Стекло и алюминий Дж. Джеймса» на Кингсфорд-Смит-Драйв, в Гамильтоне, недалеко от делового центра Брисбена. Через три недели работы на фабричной линии по резке алюминиевых заготовок на различные формы и размеры он зарабатывает достаточно, чтобы купить маленькую бронзового цвета «Тойоту-Корону» 1979 года за тысячу долларов у своего безработного приятеля по брекенриджской таверне, Джима «Снаппера» Нортона, с фиксированной оплатой – сто долларов в каждый день зарплаты, в рассрочку на десять недель. Отец улыбается, когда открывает свой кошелек в пятницу вечером и показывает мне три серо-голубые банкноты, из тех, которые мы никогда не видим, с Дугласом Моусоном в полярной одежде, берегущей от антарктического холода его стальные яйца размером с айсберг[49].
Я ни разу не видел папашу более гордым, и он так горд в тот вечер, что больше смеется, чем плачет, когда нажирается вусмерть. Но уже на четвертой неделе этой чудесно оплачиваемой работы бригадир ругает папашу за чужую ошибку – кто-то выставил неправильные параметры на линии металлочерепицы и профнастила, и партия металла стоимостью в пять тысяч долларов оказалась на пять сантиметров короче положенного – и папаша не может смириться с подобной несправедливостью; поэтому он называет бригадира «фуфлогоном», а молодой бригадир не знает, что это значит, и папаша говорит ему: «Это значит, что ты манда с веснушками». И по пути домой он заезжает в отель «Гамильтон» неподалеку от Кингсфорд-Смит-Драйв и толкает в баре речь, что только восемь пинт «Четыре икса крепкое» способны примирить его с этой чудесной высокооплачиваемой работой. И на выездной дорожке из отеля папашу останавливает полиция, которая отправляет его к судье за вождение в пьяном виде, и судья отбирает у него водительские права и приговаривает к шести неделям общественно-полезных работ; и нам с Августом почти нечего сказать, когда родитель сообщает нам, что судебное предписание обязывает его отбывать общественные работы в виде помощи нашему престарелому и больному садовнику Бобу Чендлеру в нашей же Нешвиллской государственной старшей школе. И мне еще больше нечего сказать, когда я выглядываю в окно кабинета математики и обнаруживаю там папашу, сияющего мне лучистой улыбкой и гордо стоящего возле огромных букв «ИЛАЙ», выкошенных им на ухоженной лужайке напротив корпуса математических и естественных наук.
Время заставляет телефон звонить.
– Да! – говорит отец. – Хорошо. Да, я понял. Какой адрес? Ясно. Ага. Ага. Пока. – Он вешает трубку.
Мы с Августом смотрим «Семейные узы» по телику и едим бутерброды с говядиной и томатным соусом.
– Ваша мама выходит на месяц раньше, – сообщает папаша. И он открывает ящик под телефоном, достает две успокоительные таблетки и идет в конец коридора к спальне, забрасывая в рот свои леденцы для психов так, словно это «Тик-Так».
Время заставляет нежно-красные розы в образцовом саду Кхана Буя сжиматься в плотные бутоны и замыкаться в себе, как папаша после того короткого и яркого периода весеннего солнца – работы на фабрике «Стекло и Алюминий Дж. Джеймса».
