Выйдя на берег, увидел Священник утопшего Рыбака, качающегося на волнах прибоя, а в объятиях его – мертвую Русалочку. Отступил Священник, нахмурившись, осенил себя крестным знамением и вскричал:
– Не благословлю я ни море, ни обитателей его! Будь проклят Морской народ, будь прокляты все, кто с ним знается! А что до отступника, отказавшегося из-за любви от Господа и лежащего здесь мертвым по Божьему соизволению с возлюбленной своей, – заберите их и бросьте в могилу в глухом углу кладбища для бродяг, и пусть не будет над ними никакого надгробия, ни имен, ни прочих знаков. Пусть никто не знает, где нашли они последний приют, ибо проклятыми они жили и в смерти прокляты будут!
И сделали люди, как велел Священник, и вырыли глубокую яму в углу кладбища для бродяг и бедняков, где не растут сладкие травы, и положили в нее мертвецов.
Минул третий год, и в канун святого праздника направился Священник в храм – показать людям раны Господни и поговорить о гневе Божьем.
Облачился он в рясу, вошел в храм, склонился перед алтарем и обнаружил, что покрыт алтарь незнакомыми цветами, каких в этих краях прежде не видывали. Странный они имели вид и редкую прелесть, сладок был их аромат. Встревожили цветы Священника, но вдруг обрадовался он, а отчего – и сам не понял.
Открыл он дарохранительницу, воскурил кадило и предъявил прихожанам облатку, а затем вновь скрыл ее под священным покрывалом и начал проповедь, намереваясь посвятить ее гневу Божьему. Однако ж красота белых цветов на алтаре беспокоила Священника по-прежнему, и запах их сладко бил в ноздри, а потому с уст его сорвалось совсем иное слово: заговорил он о Боге, чье имя – Любовь, а отчего – и сам не знал.
Когда закончил Священник проповедь, плакали прихожане, и сам он удалился в ризницу с глазами, полными слез. Вошли к нему диаконы и начали его разоблачать: сняли подрясник и пояс, орарь и епитрахиль. Стоял Священник, словно погруженный в сон.
После того, как сняли с него облачение, оглядел он диаконов и спросил:
– Что за цветы лежат на алтаре, откуда взялись они?
– Как зовутся цветы – сказать не можем, – ответили диаконы, – а взялись они из глухого угла кладбища для бродяг.
Вздрогнул Священник, вернулся в свой дом и принялся молиться.
Поутру, когда еще не рассвело, вышел он на двор с монахами и певчими, со свечниками и послушниками с кадильницами, и прихожан собралось немало. Направившись к морю, благословил он его и всех существ, что в нем обитают. Благословил и фавнов, и прочий маленький народец, танцующий на лесных опушках, и ясноглазых созданий, что смотрят на нас с ветвей сквозь листву.
Благословил он все сущее в мире, и люди преисполнились радости и удивления. Однако никогда более не появлялись белые цветы в глухом углу кладбища для бродяг; стало оно пустым и бесплодным, как прежде. Не заплывал с тех пор в бухту и Морской народ, как бывало ранее, – ушел он в иную часть моря.
Стояла зима. Была лютая стужа…
Большой сосновый лес застыл; снег окутал его толстым покровом и повис затейливыми клочьями на ветвях деревьев. Ледяной Царь приказал Горному Потоку остановиться, и тот, вися в воздухе, стал неподвижен.
Птицы и звери зябли и не знали, как получше укрыться от холода.
– Что за нестерпимая погода… Уф! – говорил Волк, поднимая хвост и крадучись между кустарниками.
– Куит! куит! куит! – жалобно стонали зеленые Коноплянки. – Земля замерла: на нее надели белый саван…
– Земля надела венчальный убор – должно быть, она выходит замуж… – говорили друг другу нежные Горлицы, не зная, куда девать закоченевшие от холода розовые лапки.
– Если вы будете говорить глупости, я вас съем, – сказал им сердито Волк.
– По-моему, не все ли равно, отчего холодно, – наставительно заметил Зеленый Дятел. – Ведь от ваших рассуждений теплее не будет…
Дятлу никто не возражал. И он был прав.
На самом деле холод был невероятный. Маленькие Белочки зябли даже и в дупле. Потираясь друг о друга мордочками, они все-таки не могли нагреться. Кролики также зябли, хотя и лежали в своих норках клубочками. Только одни рогатые филины да совы не жаловались на погоду: они были очень тепло одеты. Поводя своими круглыми красными глазами, они аукались друг с другом и кричали на весь лес:
– Ту-вит! ту-вуу! Ту-вит! ту-вуу! вот так славная погодка!
В эту-то холодную пору возвращались домой два дровосека. Они шли сосновым бором, съежившись от холода. Не раз они падали и проваливались в глубокий сугроб, откуда вылезали белыми, осыпанными снегом. Как-то поскользнувшись, они уронили свои вязанки с хворостом, и те развязались. Большого труда стоило снова связать их окоченевшими руками. Вскоре они заблудились и страшно струсили, потому что снег уже протягивал к ним свои ледяные объятия. После долгого блуждания они достигли наконец края бора и увидали мелькавшие вдали огоньки своей деревни. Это их так обрадовало, что они стали веселы. Лишь подходя к деревне, они вспомнили о своей ужасной бедности, и сердца их наполнились печалью.
