Один раз ночью в коридоре, когда ему уже можно было вставать после миновавшего заражения крови, он схватил одну такую женщину здоровой рукой за загривок, и крепко сжал шею. Он даже сам не понимал, чего хочет больше: то ли убить за то, что она женщина, которая помогает войне, то ли использовать её женское начало по прямому назначению. Она так испугалась его ненависти, хотела закричать, но ещё больше испугалась, что разбудит все палаты. Хотела его оттолкнуть, но побоялась попасть по его ранам, поэтому, в конце концов, беспомощно и тихо заплакала: не надо. А он сам уже… рыдал и шмыгал носом в её шапочку. Его так поразило это сочетание силы и слабости в ней, этот совершенно детский испуг маленькой девочки, который тут же был перекрыт инстинктом заботы взрослой женщины об этих беспомощных мальчиках, которых нельзя будить, когда они спят, нельзя бить по ранам, что он уже опустился перед ней на колени и ревел в подол её халата. Ему сразу вспомнился тот далёкий и навсегда потерянный мир, где есть женщины, слёзы, слабость, простые слова. И он понял: как же на самом деле дорог и далёк тот мир, который люди никогда не берегут, так как он им кажется само собой разумеющейся данностью, которая никуда не денется. Да эти ужасные люди вообще не берегут то и не дорожат всем тем, что так прекрасно и хрупко, что так нуждается в защите и бережном отношении, а только поклоняются грубой силе и самой мерзкой грязи, потерять которые человечество уж точно никогда не рискует!..
А она стояла перед ним и не знала, что и делать-то с этим странным парнем. – Господи, сколько же их тут! И куда они потом все пойдут, куда они понесут всю вот эту боль и ненависть? Домой, куда же ещё… Тут вышел главврач, полковник медицинской, посмотрел на сию композицию, покрутил папиросу в пальцах и сказал устало: «Дети мои, заканчивайте это всё, ей-богу». И Волкову сделалось так легко от всего этого, что он послушно позволил отвести себя в палату, а она – ОНА! – так нежно укрыла его застиранным казённым одеялком и так хорошо сказала, что всё у него теперь будет замечательно, что он заснул счастливым сном новорожденного, которому наконец-то догадались сменить мокрую пелёнку.
Он видел, как многие раненые тянули вслед прошедшей мимо них «сестричке» свои жадные руки, даже те, у кого не было глаз или лицо было полностью забинтовано. Даже те, у кого и рук-то как таковых не было! Но обижать этих женщин было нельзя, потому что они занимались тем, что так необходимо любой войне, чем женщина, по сути, не должна заниматься – это все чувствовали слишком явно. Один раз резвому старлею, который нахамил кому-то из этих женщин, что она «сюда специально приехала, чтобы самца себе найти, потому что на гражданке никто её лапать не хочет», другие раненые даже устроили тёмную: выбили почти все зубы за такие слова и заставили его принести «швои ижвинения». Но через какое-то время находился новый герой, который не мог отказать себе в удовольствии высокомерно заявить «этим курицам», что в сурьёзном мужском мире для женщин есть не только вечерние платья и ужины при свечах, но и война, кровь, грязь.
– Тут службу надо нести, СЛУЖБУ, поняла? А не морду свою холить и свисток помадой мазать, чтобы кобелей себе под юбку зазывать.
И эти женщины, которые вечерние платья и ужины при свечах видели только в иностранных фильмах, так серьёзно всё это выслушивали! И даже мысли не допускали, что этот кобелина и трещит-то только потому, что ему… ну опять никто не дал! Ну ни одна б…дь опять не дала! Ему-то на передовой наврали, его в атаку гнали обещаниями, что «сынки, ну теперь все бабы будут ваши!». И вот на, тебе: ни одна не дала! Суки! Я там погибал, а они тут хернёй занимаются, бегают по проходам между кроватями с умирающим дерьмом! Хлопают глазами с большими ресницами, внимательно слушают его ничего не значащий трёп, и ни одна зараза не догадается, что ему ведь теперь несколько месяцев сидеть в горах, где из представительниц противоположного пола – только змеи!.. А потом этого дурака опять били в тёмном коридоре за то, что он посмел посягнуть на святое.
