Отправили нашего Костю Волкова в пекло, где надо было убивать каждый день, не имея на это никакого повода, кроме приказа. Где мёртвая плоть быстро превращалась в тухлую липкую грязь, крепко въедавшуюся под ногти. Где враги, их жёны и дети хрипели и выли в голос, извивались, как скользкие змеи, в его руках и расползались умирать в разные стороны, поддерживая руками вывалившиеся внутренности, а густая тёплая кровь, ещё недавно несущая в себе жизнь к их горячим южным сердцам, пульсировала между их холодеющими дрожащими пальцами, и чёрные неживые уже глаза жадно смотрели в раскалённое небо.
Он ненавидел это чужое небо – оно сводило его с ума. И это солнце, которое словно жужжит в раскалённом воздухе. И этот самый воздух, который жалит, жарит, жжёт, сухо и резко потрескивает, пощёлкивает, искажает предметы своим плотно натянутым жаром. Живой и одновременно мёртвый. От этого воздуха потом долго пылает во рту колючий пожар, блуждает своими языками по всей голове. И хотел бы его выплюнуть, да никак. А вечером воздух становился ещё отвратительней – словно медленно погружаешься в гнилое и чёрное болото. И не хочешь в него погружаться, да оно само затягивает. Воздух уже не горячий, а тёплый. Но отвратительно тёплый, не такой, как в тёплые вечера дома, в России, а как ещё не вполне остывшее тело… убитого тобой человека. Отвратительный, как бесконечные и длинные рвотные содрогания, когда он в первый раз увидел убийство. И такие же бесконечные и длинные мёртвые кишки, скользкие и почему-то слишком белые, чего он никак не ожидал. И полное равнодушие, когда впервые убил сам. Только какой-то неприятный, размазывающийся жирным кремом по языку спазм, да под пальцами что-то мягкое, струящееся. И только потом до него доходило, что это было полуживое шевеление уже убитых им людей.
После первой «зачистки» он, наконец-то, стал разговаривать и даже улыбаться. Перед следующей с просветлённым взглядом попросился в партию, сказав, что если ему придётся погибнуть в бою, то он хочет умереть коммунистом. Его туда засунули сразу же безо всякого кандидатства и глупых вопросов по уставу КПСС, потому что не верили, что он вернётся. Но он каждый раз возвращался, даже сильно израненный, но счастливый и не чувствующий никакой боли, как первобытный живучий зверь.
Он с лёгкостью шёл туда, куда многие шли только после стакана или «косяка», а потом начинали спиваться или накладывать на себя руки от горького осознания содеянного; туда, где нельзя было стрелять из-за «конспирации важнейшей спецоперации», а можно было только откручивать головы врагам голыми руками и орудовать ножом, который сверкал в кромешной темноте, как острый серп луны, то и дело прорывающийся из-за чёрных туч… Вот ночь там была прекрасна! Ему нравилась её неподвижная и сочная темнота, как сладкая и вязкая восточная музыка. И с каким вязким звуком в ней раскалываются черепа, с каким сладким хрустом ломаются кости, как сочно разрезается мясо!
Он с интересом наблюдал за этими людьми из другого мира с их архаичной системой мышления, недоступной пониманию условно цивилизованного человека, в котором мужчина мог собственноручно убить своих жён и детей, чтобы ворвавшийся в их жилище чужой солдат не смог осквернить его близких своим жутким насилием, так что этому солдату доставались только брызги их крови в лицо. Можно было подождать, пока глава семьи сам перережет глотки своим бабам и детям, чтобы потом просто его «пришпилить» и не пачкать зря руки, но был и другой вариант: успеть убрать бородатого пуштуна, а уж потом заняться его многочисленным семейством. Волкову всё больше и больше начинал нравиться этот второй вариант. Он чувствовал, что у него есть право так поступать. Чтобы задрать паранджу: что же они там все так старательно прячут-то? Даже зная, что для женщин данной страны это – уже смерть или даже хуже смерти. Ожидания увидеть загадочную восточную красавицу с огромными чёрными глазами, как у лани, тонким и гибким станом, не оправдались: афганские бабы оказались совершенно не похожими на киношную царевну Будур или хотя бы Гюльчатай. С невыразительными чертами лица, с узкими и низкими лбами, низкорослые, коротконогие и даже где-то коренастые, если не сказать кряжистые. Потом он слышал, что именно такой тип человеческих самок самый плодовитый. Одна такая особь может за жизнь нарожать двадцать таких же пуштунят-щенят, которые тут же барахтаются под ногами. А не проредить ли как следует их бесчисленную популяцию?
И только тогда становилось так хорошо! И только тогда он мог заснуть сном праведника. Они иногда при этих «зачистках» в такой раж входили, что даже командование начинало их бояться. Их это веселило ещё больше! И никому не было дела, как они из первоначально перепуганного насмерть и обоссавшегося мяса медленно, но верно превращаются в матёрых волков.
