И это был весь «досуг» в госпитале. А основное время он думал. О войне. Он пришёл к выводу, что война – это нечто вроде… посещения туалета по большой нужде, когда в ком-то накопилось столько ненависти и тёмных мыслей, и вот он не знает, как их из себя высвободить. Грубо говоря, чувство такое, словно по большой нужде хочется сходить, ан не дают. И это оправление нужды агрессивной части человечества облачается в громкие формы и идеи, придумывает для себя такие фантастические поводы, причины, только чтобы позволили этой нужде опростаться. Почему бой всегда так внезапно заканчивается? Ведь никто никогда ни с той, ни с этой стороны не договаривается, что во столько-то минут такого-то часа прекращаем воевать. Но он почему-то всегда заканчивается так резко, словно есть какая-то мера, по которой у воюющих одновременно заканчивается ярость: все выплеснули из себя отходы души своей, освободили, как человек освобождает кишечник, а дальше нечем друг в друга… какать. Пули-то есть, но убивать… уже не хочется.
Война совершенно не решает никаких проблем, не меняет людей и мир. Война была всегда, как всегда у человека была, есть и будет потребность… ходить в туалет. Только для этого ему и нужна война. А мир каким был, таким и остаётся: как жили в Афганистане дикие головорезы, так и будут жить; как не было у него дома в России хороших дорог, так и не появится. За что он тут воюет? Только за свой гнев. За ярость, что эти мины так легко рвут на части людей, которые вроде бы только что были живы, и ты даже обменивался с ними какими-то адресами, фотокарточками. А потом они приходят к тебе в жутких снах, и ты уже не знаешь, кого убить, чтобы эти сны прекратились.
И мир от войны не меняется, и война так и остаётся войной. Точно так же, как испражнялся человек сто тысяч лет тому назад, так и сейчас он это делает: мало что в технике изменилось. Вероятно, потому, что война – всегда война. И в прошлом, и в настоящем. И в будущем. Меняются цели, совершенствуется вооружение, а солдаты продолжают жить и воевать по первозданным законам: за своего разорванного противопехотной миной сержанта, за высоту, которую надо взять ценой любых потерь, а если не взять сегодня – завтра потери будут ещё больше. За Родину, швырнувшую сюда своих солдат… Зачем ему лично эта война, если она совершенно не улучшит жизнь в его стране, в его городе, в чужой стране? Чтобы выпустить из себя ярость да, вдобавок, мир посмотреть. Мир, который на самом деле так интересен и многообразен. Разве он увидел бы его без этой войны? И вот он думал: сколько ещё таких щенков, как он, которые лезут сюда с самыми благородными намерениями, а потом демобилизуются с чувством глубочайшего отвращения?
Потом он изменит своё мнение о войне. Война станет казаться ему разумным и нужным действом, чисткой крови народа, естественным отбором, когда выживают самые хитрые и ловкие, а зацикленные на героизме и преданности идеям гибнут за ненадобностью жизни, которая на самом деле чужда каких-либо идей и принципов. А разве очистка организма от шлаков и солей не является одной из важнейших необходимостей? Лиши любого человека возможности нормально ходить на горшок, и он станет самым несчастным из всех живущих. Отними у людей войну, и они уже не захотят жить.
Но это будет потом. А когда он в госпитале дошёл до таких выводов в своих размышлениях, то ему стало дико смешно, что помпезные и громкие войны на самом деле так похожи на банальное физиологическое явление, которое нормальные люди стесняются справлять на глазах других людей. И он начинал хохотать. Никто не понимал, почему он это делает. Да и не хотел понимать. Чего тут понимать, когда один кричит, другой хохочет, третий тупо стучит костылём по спинке кровати сутки напролёт, как метроном, четвёртый мычит, пятый молчит, шестой… уже умер.
Он всё это время ни с кем не разговаривал. Несколько недель. Не хотел ни с кем говорить. Всё общение заключалось в том, что он строчил рапорты высшему начальству, чтобы его послали в самое пекло. А то у него астма, которая не даёт ни ему, ни другим спокойно спать по ночам. Да ещё этот запах бинтов, от которого уже тошнит…
Приехал какой-то чин, поинтересовался, что за астма такая. Врач сказал, что у парня наблюдается временное расстройство психики, а астмы никакой нет: просто песка наглотался.
– Так он здоров или нет? – рявкнул чин. – Что вы тут за гамлетизм развели?! Какая у советского солдата может быть психика? Оружие он может в руках держать или нет?
– Может, – растерялся врач. – Это-то он как раз может.
– Ну и прекрасно! – обрадовался чин. – А лучшая устойчивость психики – полное отсутствие таковой. Зарубите себе это на носу.
Тогда уже возникла некая обескураженность, потому что никто не ожидал, что эта военная кампания так сильно затянется, что нищие афганские полукочевники будут так отчаянно сопротивляться. «Не учли особенностей жизненного уклада полуфеодального государства», как потом писали в газетах. Было много потерь среди личного состава, а тут человек сам просится в пекло.
