А ещё тут были медсёстры! Женщины! Их было очень мало, но тем выше была их цена. Женщина на войне – это совсем не то, что женщина где-то в мирной жизни. Тем более, если эта женщина похожа именно на женщину, а не на мужиковатую воительницу или жалкую «походно-переходную жену», какой она обычно становится, желая подыграть увязшим по уши в войне мужикам. А это были потрясающие женщины, почти святые! Они никогда не смеялись, не судачили, никогда не разводили сопли, не причитали и не вопили, даже если им приходилось видеть мучительную смерть раненых. Они так тихо и грамотно передвигались по палатам, и так хорошо помогали спокойно умереть тем, кто уже не мог жить, и выкарабкаться тем, кто ещё был пригоден к жизни, что, в самом деле, напоминали неземных существ. Самое поразительное, что они никому из них не пытались нравиться… И от этого нравились ещё больше! Они были одеты в уродливую медицинскую форму, словно желая оттолкнуть от себя любое внимание. Тут женщине нельзя нравиться. Тут мужики больны войной, они только на неё настроены. А война – это такая изощрённая лярва, от которой ни одна баба не оттащит. Любовь мужчины к войне сильнее всех других привязанностей. И ругает он её, и поносит самыми нехорошими словами за все те неудобства, что она приносит. Но за что ругает, за то и любит. Как проститутку. Только она его поманит, как он тут же сорвётся с места, забыв всех этих глупых девочек: что они все по сравнению с ней! Баб много, а война – одна. И женщины слишком хорошо чувствовали это.
До них очень хотелось дотронуться. Очень! Но совсем не для каких-то глупых забав, как это бывает с мужиками, когда они здоровы, и им кажется, что так будет вечно. Хотелось увидеть их, когда они гуляют в лёгких летних платьях по траве с вкраплениями простых полевых цветов, без этих уродливых халатов и фартуков из плотной серой ткани, которая не пропускает сквозь себя брызжущую кровь и лимфу, без этих безобразных шапочек и масок, которые, как никаб у мусульманок, почти полностью скрывают их лица. Только глаза. И ресницы. А жадное воображение рисует эти самые ресницы уж и вовсе необыкновенными по своей красоте и размерам, гигантскими, как крылья неуловимой и непременно волшебной птицы! Ах, как бы её не спугнуть.
В каждом их жесте, в каждом движении даже под этими страшными и грубыми топорщащимися одеждами чувствовалось, что там под ними – женщина. Настоящая! Стопроцентная, какой даже проба золота не бывает. Когда из-под шапочки выбивался нежный девичий локон, и такая же нежная девичья рука испуганно убирала его за девичье же сводящее с ума ушко, то вся палата замирала и умолкала. Даже обгоревшие раненые переставали орать и стонать! Хотелось сорвать эту шапочку, чтобы русые волосы разлились волнами по плечам!
Короче говоря, хотелось так много при виде этих баб, что они уже начинали… раздражать. И иногда к этим женщинам возникала некая ярость: зачем они помогают всему этому безумию?! Почему эти чёртовы бабы настолько покладисты, и как их вывести из этого состояния? Ведь это так противоестественно, когда женщина помогает мужчинам воевать. Война – это высшее проявление мужского презрения к женщине, к её главному деянию – рождению человека: она так трудно и долго вынашивает и рожает каждого человека, а они тут так легко рубят этот женский труд в винегрет. Пиф-паф – и от многолетнего женского труда в виде вынашивания, кормления, бдения по ночам над первыми неизбежными болезнями младенца остаются какие-то торчащие кости из кусков мяса. Всё это когда-то было маленьким ребёнком, всё это когда-то было рождено женщиной, но вот это всё выросло, пошло воевать, а теперь осталось дымиться на поле боя. И вот женщина помогает им, залечивает их раны, вместо того, чтобы рявкнуть на них на всех, на сраных героев: «Чем вы тут все, собственно, заняты?!» Ведь дома у ка ж дого на верн яка така я безысходность, бедность, бездорожье, родители-трудяги, с трудом сводящие концы с концами. А они тут с героическими мордами воюют за какие-то камни, за песок, за чужую страну и землю! Они с таким остервенением бьются за то, за что вообще не имеет смысл биться, и совершенно не защищают то, что надо было бы защищать…
Или они себя начинали ненавидеть, а не этих женщин? Они переставали себя понимать, и это порождало такую ярость, которую надо было непременно на ком-то выместить… А тут эти чёртовы бабы! И вот зачем они им помогают? Послали бы всех этих вояк куда подальше, так, может быть, и не было бы всех этих кровопролитных войн? А так каждая подыгрывает, прислуживает, терпеливо ассистирует при операциях, сутками на ногах, когда ни присесть, когда даже чаю некогда выпить в дни привоза новой порции «пушечного мяса». Покладистая глупая баба, которую они все заранее уже считают шлюхой и ничтожеством. Она проходит мимо, а они уже думают, как бы она выглядела, если её поставить раком…
