Она останавливается, поворачивается и делает шаг ко мне.
– Надеюсь, хорошее и длинное письмо.
Я сглатываю. Она совсем близко. Теплый свет фонаря освещает мягкие черты ее лица. Мои мысли путаются, словно разбросанные игральные кости.
– Слышал… – Я отворачиваюсь и откашливаюсь в дрожащую руку. – Слышал, эта зима будет суровой.
Грейс наклоняет голову, ее губы изгибаются в улыбке. Зеленые глаза сверкают, как драгоценные камни.
– Я уверена, вы справитесь.
Прежде чем я успеваю ответить, Грейс вешает фонарь на крюк, просовывает руки мне под пальто и обнимает за талию. Она пристально смотрит на меня. Я ничего не вижу, кроме ее зеленых глаз и золотистых волос.
Я оцепенел и не могу пошевелиться, но она справляется за нас обоих и нежно прижимается своими теплыми, влажными губами к моим. Я закрываю глаза и целую ее, прекрасно понимая, что по уши влюблен.
И что мое желание стать священником – уже пройденный этап.
Это первое, о чем думает Джонсон, вернувшись в столовую. Все мальчики с тревогой смотрят на двери, когда он входит. Не слышно ни их тихих разговоров, ни звона столовых приборов, его встречает лишь море лиц с широко раскрытыми глазами, устремленными на него. Словно его обдает волной любопытства.
Джонсон большими быстрыми шагами проходит между столами к возвышению, где сидят отцы Уайт и Пул и ждут новостей.
Судя по их лицам, Уайт в замешательстве и чем-то встревожен, а Пул еле сдерживается, чтобы не вскипеть.
Джонсон пытается отмахнуться от того, что уловил боковым зрением. Он мог бы поклясться, что видел, как некоторые мальчики
Оказавшись лицом к лицу с Пулом, так близко, что видны красные изогнутые прожилки в его глазах, он шепчет:
– Отец, у нас проблема.
Пул и Джонсон стоят посреди часовни.
Подавив волну отвращения, Джонсон замечает, что раны больше не кровоточат.
Царит полная тишина, как будто они оказались внутри запечатанной гробницы. Бену приказано вернуться в спальню и оставаться там до дальнейших распоряжений. Ни при каких обстоятельствах он не должен общаться с другими мальчиками или рассказывать кому-либо об увиденном.
Уайту тем временем было поручено следить, чтобы никто из воспитанников не покидал столовую. Когда Джонсон попросил Пула пойти с ним, тот, конечно, спросил зачем. Спросил, что произошло.
Но Джонсон повторил лишь: «
Ему совершенно не хотелось, чтобы из-за реакции Пула или Уайта ветерок острого любопытства мальчиков перерос в ураган.
И вот они стоят перед повешенным телом, пародией из плоти и крови на распятого Христа, двери часовни за ними наглухо закрыты. Прошла почти минута, а Пул все еще не сказал ни слова. Джонсон вспотел, нервы у него накалены, как горящие угли.
Наконец Пул нарушает это жуткое тягостное молчание.
– Снимите мальчика, – стальным голосом говорит Пул. – Он оскверняет дом Божий.
Джонсон вздрагивает от этого тона, от того, как ведет себя священник при виде такого ужасного зрелища, как этот… этот бедный ребенок. Он подается вперед, настороженно разглядывая большую лужу ярко-красного цвета, мерцающую в тусклом солнечном свете на выбеленном дереве алтаря. Тонкие красные завитки свисают, как нити, стекая с алтаря на дубовый пол. Так из мальчика вытекает жизнь.
Он придвигает один из стульев поближе к телу. Встав на него, он с легкостью дотягивается до вершины креста, на которую накинута петля из грубой потертой веревки. Такая же петля, завязанная на другом конце веревки, сжимает фиолетовую распухшую шею мальчика.
Опыт в таких вещах у Джонсона небольшой, но он думает, что Бэзил, скорее всего, был еще жив, когда ему вскрывали вены. Слишком много крови. Он представляет себе, как убийцы туго затягивают веревку на шее ребенка… как протаскивают его каким-то образом через входные двери в вестибюль, а потом в часовню, где раздевают его, вешают и безжалостно убивают.
– Брат Джонсон, быстрее.
