Мальчики в долине полностью

Приказ Пула прозвучал так резко, что мысли Джонсона разлетелись, как щепки. Не медля ни секунды, он обхватывает Бэзила за талию одной рукой, другой снимает петлю с вершины креста и прижимает обмякшее тело к груди. Потом осторожно спускается со стула.

– Он такой легкий… – говорит Джонсон.

У него появляется странное ощущение, будто он покинул свое тело и со стороны наблюдает за происходящим. Он наступает ботинком в лужу крови, растекшуюся по полу, и морщится от отвращения. Потом просовывает другую руку под ноги мальчика, кладет его на алтарь, словно жертву.

– Пойду проверю, как там остальные. Хочу убедиться, что отец Уайт никого не выпустил из столовой. Отнесите тело в мои покои. – Пул вздыхает и качает головой. – Видимо, вам придется сделать гроб.

Пул поворачивается, направляясь к двери. Джонсон смотрит на тело, на кровь.

Как много крови.

– Отец?

Пул оборачивается, глядя вопросительно.

– Простите, отец, но разве вы не должны хотя бы осмотреть мальчика?

Лицо Пула невозмутимо, как вода в глубине.

– Мне достаточно того, что я видел, брат Джонсон. Отнесите тело в мои покои. Накройте его простыней. – Он поворачивается к выходу и добавляет: – Старой простыней, пожалуйста.

Лицо Джонсона вспыхивает. На него словно находит помутнение, он готов взорваться.

Это не по-людски, не по-людски!

– Отец Пул, – говорит он, удивляясь ноткам мольбы в голосе. – Хотя бы проведите над ним соборование.

Глаза Пула вспыхивают, словно сапфиры, твердые, холодные, непроницаемые.

– Соборование? Над тем, кто сам лишил себя жизни?

– Простите? – заикается Джонсон, в нем борются смятение, шок и гнев. – Отец, вы думаете, он сам это над собой проделал?

– Именно. – Ни один мускул не дрогнет на застывшем лице Пула. – А самоубийство – смертный грех, брат Джонсон. Теперь…

– Он всего лишь ребенок…

– Он грешник! – кричит Пул, спокойствие слетает с его лица, как разбитая маска, обнажая кипящую ярость. – Богохульный грешник, осквернивший мою часовню!

Джонсон склоняет голову. Слова ранят его, как удары кулаками. Пул замолкает на мгновение, чтобы успокоиться, вытирает рот и продолжает, отвернувшись:

– Постарайтесь, чтобы вас никто не видел.

С этими словами Пул быстрым шагом выходит из часовни, оставляя Джонсона наедине с телом Бэзила.

Он поднимает взгляд на крест, затем сморит на мальчика, лежащего на алтаре, и погружается в свои мысли. Просчитывает варианты. Он обшаривает пол вокруг алтаря в поисках ножа, которым мальчик мог бы вскрыть себе вены… но ничего не находит.

Это не самоубийство, ты, бездушный ублюдок.

– Кто же тебя там повесил, сынок? – тихо спрашивает Джонсон, глядя на отекшее личико ребенка.

Он поднимает хрупкое тело, пустую оболочку, прижимает его к груди, не обращая внимания ни на кровь, пачкающую его черную расу, ни на слезу, стекающую у него по щеке.

– Кто мог совершить такое кощунство?

Бэзил – безжизненное лицо, безвольно свисающие руки и ноги – ничего не отвечает.

Мы спускаемся с холма, и ферма исчезает, растворившись в белой дымке горизонта.

Два часа пути мы проводим в молчании, наслаждаясь свежим воздухом, извилистой дорогой, холмами и долинами.

Чем дальше мы отъезжаем, тем больше я радуюсь, что Джон и Грейс настояли, чтобы я оставил себе шапку и старый бушлат. Джон сказал мне, похлопав по плечу на прощание, что этот бушлат очень пригодился ему во время Гражданской войны, когда он служил на бронированном пароходе «Филадельфия». Грейс до этого уже рассказывала мне историю своего отца. Военно-морской флот отправил его в отставку после окончания войны, как и почти всех его сослуживцев. Пряча от меня глаза, она рассказала, что они купили ферму и переехали сюда из города, когда заболела мать. Джон надеялся, что чистый воздух и сельская жизнь пойдут ей на пользу.

Когда Грейс было шесть, ее мать похоронили прямо за домом.

Так что да, я был рад этому бушлату, даже если мне было не совсем удобно принимать его в дар. Мне казалось, что вместе с ним я надел на себя часть истории Джона Хилла. Частичку его горя.

– Не волнуйся, ты дорастешь до него, – сказал Джон, взъерошивая мне волосы.

Когда он это сделал, глаза защипало от слез. Отцовский жест. Та близость, которой я жаждал всю свою жизнь, та любовь, которую у меня отняли выстрелы и наш охваченный пламенем домик.

С некоторой тревогой я думаю о том, догадывается ли Джон о серьезности моих намерений в отношении его дочери. Одновременно отрезвляющая и… неоднозначная мысль. Интересно, есть ли какие-то подозрения у Эндрю. Когда Джон по-отцовски взъерошил мне волосы, на лице священника промелькнула грусть. Мимолетная грусть, но я ее заметил. У него был вид ребенка, у которого отнимают игрушку. Или отца, который понимает, что его сын хочет покинуть его. И, возможно, никогда не вернется.