Через некоторое время к голоду привыкаешь. Он становится частью тебя. Знакомым чувством. По-настоящему его замечаешь только после того, как нормально поешь, а через какое-то время твой организм хочет еще. Но больше есть нечего. Однако большую часть времени голод набухает внутри тебя, гложет твои внутренности. И когда Дэвид заговаривает о еде, в пустом желудке начинается буря. Такое ощущение, что он складывается пополам, а потом скручивается, как отжимаемое белье.
Теперь я понимаю, почему о набеге на кухню он говорил шепотом, а общее внимание переключил на поиски оружия, каким бы жалким и бесполезным оно ни было. Если он сможет сфокусировать мальчиков на опасности и самозащите, они, скорее всего, забудут, что голодны. По крайней мере, на некоторое время.
– Можем позже попробовать, – говорит Эндрю и меняет тему. – Как ребята? Есть тяжелораненые?
– Мы все в порядке, отец, – отвечает Байрон. – В основном царапины и синяки, у некоторых порезы. Дэвид присмотрел за нами. Малыши отдыхают, старшие дети готовы сделать все, что потребуется.
Дэвид опустил взгляд в пол, смущенный этой скромной похвалой.
– Стараюсь, как могу. Я не их опекун. – Он бросает на Эндрю обвиняющий взгляд. – Вы, взрослые, должны нас защищать. Вы здесь священники. А мы всего лишь кучка детей, чтобы там Питер ни думал.
– Эй, – говорю я, но Эндрю меня перебивает.
– Я понимаю это, Дэвид. И сейчас я здесь. Ты хорошо потрудился, и теперь моя очередь. Что касается Пула или Джонсона… я не знаю, что с ними.
Тимоти делает шаг вперед.
– М-м-мы видели, к-к-как работники к-к-кухни уб-б-бегали куда-то к холмам, – говорит он, заикаясь, но громко, гордясь тем, что смог обо всем рассказать. – Они направлялись на запад. Их б-б-было трое.
Эндрю кивает.
– Может, они приведут помощь, – говорит он, но неубедительно.
Он знает, что это вряд ли произойдет. Кухонная прислуга состоит в основном из бывших заключенных и отбросов общества. Скорее всего, они сбежали в свои жалкие домишки, поскольку епитимья, которую они несли, не предусматривает дополнительных усилий, рисков и ущерба.
– К ночи они напьются в стельку, – говорит Байрон. – Поднимая тост за нашу кончину.
Все молчат, никто с ним не спорит. Мы все знаем, что это больше похоже на правду, чем предположение Эндрю, что они приведут помощь. Низкие качества в людях, например эгоизм, легко заметить. Такие люди редко разочаровывают.
– Не самая плохая идея, – говорит Дэвид, многозначительно глядя мне в глаза. Я не до конца понимаю его взгляд. – Сбежать отсюда.
Эндрю качает головой.
– Нет, мы с Питером это уже обсуждали. На улице стемнело, ветер усиливается. В такой снегопад вы не разглядите дорогу, не говоря уже о том, какие сугробы наметет к утру. Без проторенной дороги, в темноте… Нет, это слишком рискованно.
– Значит, поедем на лошадях, – продолжает настаивать он.
– Лошади мертвы, – говорю я. – Убиты.
Эндрю смотрит на меня, удивляясь, зачем я об этом рассказал, но опускает глаза и вздыхает, как будто понимая, что сейчас не время скрывать горькую правду.
– Мальчики, подумайте еще, что нам делать, – говорит он. – А я проверю, как там остальные.
Он отходит и опускается на колени рядом с кроватью одного из малышей, оставляя нас с Дэвидом наедине. Я хочу уйти, но Дэвид берет меня за руку.
– Питер, – тихо говорит он, озираясь по сторонам. – Мы могли бы сбежать отсюда. Вдвоем. Могли бы добраться до фермы.
Мой несчастный желудок, и без того измученный голодом и тревогой, ухнул вниз. Я надеялся, что Дэвид одумался, что он готов защищать детей, брать на себя ответственность. Похоже, я ошибался.
– И оставим всех тут умирать? – спрашиваю я негромко, но с раздражением.
Он вздрагивает, и в его глазах закипает хорошо знакомая мне ярость.
– Не изображай передо мной Святого Петра. Не сейчас, когда вокруг творится… такое дерьмо. – Он крепко сжимает мой локоть. – Я хочу жить, Питер. И ты тоже, я знаю. Ради себя, ради прекрасной Грейс, которая ждет тебя на ферме. Ты знаешь дорогу, ты был там кучу раз. Уверен, у нас получится.
– Я так не думаю. И даже если допустить, что у нас получится, я ни за что не брошу остальных. Они без нас погибнут.
– Ты ведешь себя как эгоист, – с возмущением говорит он.
– С каких пор помощь другим – это эгоизм?
– Потому что ты делаешь это для себя, – говорит он, тыча пальцем мне в грудь. – Ты веришь во все это дерьмо, которым пичкает тебя Эндрю. Ты не видишь реальности. Считаешь себя не тем, кто ты есть.
– А кем же? – раздражаясь, но не очень уверенно спрашиваю я.
– Мы не их родители, Питер. Мы не чертовы священники. – Его глаза наполняются слезами, и я чувствую, как стихает злость, и мне становится его жалко. Я знаю, что ему страшно. Мне тоже.
Но.
