Мальчики в долине полностью

– Не подходите, – повторяю я, и, к моему удивлению, они подчиняются.

Пока.

– Ты мне не веришь? – спрашивает Бартоломью, медленно приближаясь, понимая, что я никак не смогу остановить его. – Не думаешь, что я могу быть милосердным?

Он оглядывается и делает знак одному из своих прихвостней.

– Закрой двери и заблокируй их. Я не хочу, чтобы кто-нибудь сбежал.

Мальчик кивает. Он подбегает к дверям и просовывает свое оружие – длинный железный подсвечник – между ручек.

Бартоломью поворачивается ко мне, скривив губы.

– Позволь мне доказать тебе это, – говорит он и выплевывает последнее слово, как кусок гнили: – Священник.

Дэвид открывает глаза, но заставляет себя не шевелиться. Он не хочет двигаться, не хочет дышать. Потому что боится, что, как только пошевелится, чары рассеются. И придет боль. Раны дадут о себе знать.

Потому что я ранен. Ведь так?

Но все же.

Он медленно оглядывается.

Ветер дует ему в лицо, снежинки путаются в ресницах. Он чувствует, как холодно спине и ногам… и понимает, в чем дело.

– Слава Богу, что выпал снег! – восклицает он, сильный порыв ветра уносит его слова.

Он погружает руки в глубокий сугроб, в который приземлился, когда Джонсон с нечеловеческой, зверской силой швырнул его в окно. Он упал с высоты более двадцати футов и приземлился в сугроб глубиной, как ему кажется, фута три или четыре. Вдоль стены приюта намело снежный вал. Он встает, утопая по колено в снегу, сгибает одну ногу, другую. Потом поднимает руки, сгибает и разгибает пальцы.

На одном предплечье глубокий порез – наверное, поранился, когда разбил стекло, а в остальном…

– Я в порядке, – говорит он, сам себе не веря, и медленно бредет вперед.

Он оглядывается по сторонам, изумленный тем, сколько намело снегу вокруг здания, порывы ветра хлещут ему в лицо, в воздухе кружатся, оседая на землю, снежинки. Он выбирается из глубокого сугроба туда, где снега по колено, и понимает, что все могло закончиться гораздо печальнее.

Сверху он слышит крики детей, крики боли, предсмертные крики. Он оглядывается на освещенные оранжевым светом окна. Звуки кажутся далекими, их тут же подхватывает пронизывающий ледяной ветер, ветер, в котором таятся свои звуки, своя боль. Чем дольше он стоит неподвижно, тем сильнее это ощущает.

Я должен вернуться. Должен помочь им!

Усилием воли он переходит с осторожной ходьбы на медленную трусцу и, наконец, на бег. Добравшись до входных дверей, он молится, чтобы они были не заперты, и нажимает на одну из больших ручек.

Дверь с легкостью отворяется.

Он вваливается в вестибюль, за спиной завывает ветер. Крики из спальни теперь громче. Ужаснее.

Мне нужно оружие.

Он мчится на кухню, но, заметив тусклый мерцающий свет свечей, проникающий через открытые двери часовни, резко останавливается. Он осторожно делает шаг к двери, опасаясь, что внутри затаились другие, высовывает голову из-за дверного косяка и осматривается. Никого из сирот он не видит и уже собирается уйти, когда слышит стон. На алтаре кто-то лежит. Убедившись в этом, Дэвид ахает.

– Отец?

Дэвид нерешительно входит в часовню, бегая глазами по темным углам.

На алтаре не двигаясь лежит отец Пул. Он повернулся на бок, спиной к Дэвиду.

Он дышит, я вижу, что он дышит.

– Отец Пул? Это Дэвид.

Голос у священника слабый, неуверенный.

– Дэвид? – Старик поднимает голову. – Ты… с ними?

Дэвид медленно и осторожно продвигается вперед. К счастью, часовня не очень большая, и в ней не так уж много мест, где можно спрятаться. Здесь воняет горелым деревом, дымом и кровью, но внутри ни одной живой души.

– Нет, – отвечает он. Сердце у него бешено стучит, он хочет бежать, помочь остальным, но Пул так слаб, а часовня нагоняет такую жуть, что он остается. – Я был в спальне с отцом Фрэнсисом, Питером и остальными мальчиками. Я должен вернуться.

Дэвид приближается к алтарю, от Пула его отделяет несколько футов.

– Думаю, их убивают, отец.

– Я в этом практически уверен, мой мальчик. Подойди ближе. Мне нужна помощь. – Пул стонет и тщетно пытается приподняться, чтобы перевернуться. – Нам так много нужно сделать.

Дэвид смотрит на догорающие свечи в канделябрах. Часовня кажется какой-то опустошенной, как будто из нее высосали жизнь и надежду, выжгли огнем. Ему не хочется оставаться здесь ни секунды.

– Простите, но мне нужно возвращаться, отец. Я должен им помочь.

– Поможешь, сын мой, обязательно. – Наконец Пулу удается принять сидячее положение. Его бесстрастный голос дребезжит, как разболтавшееся колесо повозки.

Дэвид не подходит ближе.

– Но сперва, – говорит Пул, поворачиваясь к мальчику, – мы должны кое-что сделать. И мне жаль, но…

Пул поднимает на Дэвида безглазое, покрытое кровавой коркой лицо. Мальчик не может сдержать крика.

– Боюсь, мне понадобятся твои глаза.