Мальчики в долине полностью

Байрон с ревом снова замахивается посохом, но на этот раз Джонсон начеку и ловко перехватывает его. Он вырывает посох из рук Байрона и отбрасывает в сторону. Байрон и дернуться не успел, как Джонсон протягивает огромные руки и, схватив его за голову, притягивает отважного мальчика к себе.

Байрон кричит, а Джонсон опускается на колено, обхватывает рукой его горло и начинает душить. Лицо Байрона наливает краской, а Джонсон поверх его головы смотрит на меня единственным отвратительным глазом, как будто его наслаждение убийством отражается у меня на лице и ему не терпится это увидеть.

– Питер, сделай что-нибудь! – кричит Финнеган.

Да! Я должен! Но что? У меня нет оружия – ни окровавленного креста, ни молотка, ни ножа.

Мне не хватит сил вырвать Байрона из стальной хватки, и мы в меньшинстве.

Другие смеются и кричат. Они подначивают Джонсона, выкрикивают слова ободрения, а жизнь Байрона медленно утекает.

– Джонсон! Прекрати! – велю я самым властным, самым священническим, самым взрослым голосом.

Но он лишь сильнее сжимает руки на горле. Веки у Байрона дрожат, лицо краснеет, как редька. У него подкашиваются ноги, что только усиливает давление на горло.

Я не знаю, как или почему эта мысль приходит мне в голову.

Наверное, когда я вспоминаю, что в кармане у меня флакон со святой водой.

Я вытаскиваю флакон и выдергиваю пробку. Я не могу думать, в голове царит хаос, меня переполняют паника, страх и безумное отчаяние. Мне кажется, что это делаю не я.

Я окропляю лицо Джонсона святой водой.

Его глаз широко раскрывается, словно от шока. Вода стекает по обожженной коже, блестит на окровавленной ткани, вплавленной в его лицо.

Заученные слова таинства крещения льются с моих губ, как елей.

– Теодор Джонсон, веруешь ли ты в Иисуса Христа, единородного сына Господа нашего, который был рожден и страдал ради нас?

Финнеган дергает меня за локоть.

– Питер, что ты делаешь? – шипит он.

Я с удивлением замечаю, что хватка Джонсона ослабевает. Байрон делает короткий сдавленный вдох. Джонсон едва заметно кивает.

– Хватит! Убей этого мальчишку! – кричит Бартоломью, и я поворачиваюсь к нему.

– Замолкни, демон! – приказываю я и чувствую, как сердце наполняется внутренним светом и силой. – Ты стоишь перед Господом!

Я замечаю, как несколько других делают шаг назад. Бартоломью замолкает.

Я возвращаюсь к Джонсону, осторожно кладу ладонь на его руку, сжимающую горло Байрона, в надежде, что он его отпустит. Я говорю быстро, уверенно.

– Ты веруешь в Святого Духа, в Святую Католическую Церковь, в Святое Причастие, в отпущение грехов, в воскрешение плоти и жизнь вечную?

Джонсон пытается ответить, но выдавливает из себя лишь какое-то бульканье, а потом писк, который я не могу разобрать.

Я расцениваю это как «да».

– Теодор Джонсон, я крещу тебя во имя Отца и Сына и Святого Духа. – Я подхожу ближе и совершаю над ним крестное знамение. Я не осмеливаюсь касаться его плоти, но осторожно кладу руку ему на плечо и ловлю его взгляд.

Я едва замечаю, как Байрону удается вырваться, и он прячется у меня за спиной.

Тяжелая слеза выкатывается из глаза великана, и я спешу закончить.

– Кровью Иисуса смываются твои грехи. – Я громко выдыхаю, хотя даже не заметил, как перестал дышать. Свет покидает мое тело, и я осознаю грандиозность происходящего. Меня бьет дрожь, но я заставляю себя продолжать, закончить начатое. Затаив дыхание и удивленный, как и все вокруг, тем, что это каким-то образом сработало, я завершаю ритуал. – Да благословит тебя Господь и сохранит тебя!

Дело сделано.

В спальне царит тишина. Никто не двигается. Словно мы навсегда застыли в этой точке времени и пространства.

Даже завывание шквального ветра кажется странно приглушенным. Джонсон продолжает смотреть на меня с каким-то удивлением. Он склоняет голову, будто к чему-то прислушивается. Хриплым голосом он неразборчиво шепчет что-то странное:

– Мух больше нет.

Я киваю, хотя не понимаю, о чем он. Хуже того, я понятия не имею, что будет дальше. Но тут я слышу Дэвида.

– Питер! – доносится его голос из коридора.

А вместе с ним звук, напоминающий отдаленный раскат грома.

– Ты там живой? – кричит он, его голос приглушен закрытыми дверьми.

Дэвид… живой?

Ситуация принимает весьма странный оборот, одинаково ошеломляющий для всех. Байрон вопросительно смотрит на меня и пожимает плечами, все время потирая больную шею.

– Я здесь! – кричу я как можно громче, ожидая, что меня схватит Джонсон, или пырнет ножом кто-то из мальчишек, или Бартоломью набросится на меня. Но ничего такого не происходит. – Я тут не один!

Раскаты грома становятся все ближе и ближе.

Раздается глухой стук в дверь.

Наконец Бартоломью выходит из оцепенения и шипит стоящему рядом Саймону.

– Саймон! Иди!

Саймон кивает и бежит к дверям, Терренс следует за ним.

Дэвид, беги! – мысленно приказываю я, но он кричит снова, и я опять теряюсь.

– Питер! – Судя по близости его голоса, он стоит прямо за дверьми. Двое мальчиков, охранявших вход, вытаскивают длинный подсвечник из ручек, чтобы открыть двери.

Когда Дэвид снова подает голос, он звучит словно издалека.