Министр пропаганды Йозеф Геббельс начал создавать альтернативную реальность в немецкой прессе, временно очищая ее от антисемитских заявлений и вставляя искусную ложь о мирных намерениях Германии, возвеличивая ее и провозглашая гостеприимной для людей всего мира. В новых плюшевых офисах кинокопировальной фабрики на улице Гейер в южной части Берлина Лени Рифеншталь начала активно использовать те 2,8 миллиона рейхсмарок, которые через Министерство пропаганды ей недавно выделило нацистское правительство на создание фильма о грядущих играх: «Олимпия». Целью конфиденциальности, которой придерживались все государственные структуры еще с октября, было скрыть от Международного олимпийского комитета политический и идеологический источник финансирования фильма. До конца своей жизни Рифеншталь будет настаивать, что ее фильм был всего лишь искусно поставленной спортивной документалистикой. Но на самом деле по своему происхождению «Олимпия» была политической и идеологической картиной.
Благодаря тщательно подобранным великолепным съемкам торжества грации, красоты и энергии молодости, смешанным с кадрами, иконографии и идеологических символов нацистов, Рифеншталь смогла искусно представить новое Германское государство как нечто идеальное – безупречный конечный продукт очищенной цивилизации, берущей свое начало у древних греков. Фильм не просто будет отражать, но во многих смыслах определять только зарождающуюся, но становившуюся все более и более зловещей нацистскую мифологию.
После победы над Калифорнией на озере Вашингтон Эл Албриксон дал основному составу две недели отдыха, чтобы подтянуть успеваемость в университете и разобраться с личными делами, прежде чем начать финальную подготовку к Берлину. Как только они уедут в Поукипси, Албриксон напомнил ребятам, они не вернутся в Сиэтл – если все пойдет хорошо – до начала сентября. Парням нужно было многое сделать.
Когда основная команда вернулась на лодочную станцию 4 мая, тренер поставил ребятам задачу работать в медленном ритме, все еще пытаясь смягчить последние технические неточности. Они гребли ужасно в первые несколько дней после перерыва, до тех пор, пока опять не поймали раскачку. В конце концов им это удалось, и лодка тут же стала ускоряться и обгонять остальные команды. Но 18 мая тень катастрофы для их спортивной карьеры нависла над командой. Албриксон узнал, что, несмотря на предоставленный им перерыв, у четырех ребят из основного состава все еще не были сданы некоторые предметы и всего через несколько дней их могут отчислить, а значит, они не смогут выступать. Он был в ярости. Еще в январе Эл предупредил парней: «Мы не сможем ждать отстающих в учебе… любой, кто перестает справляться – просто выбывает из команды, и все». Теперь он притащил Чака Дэя, Стаба Макмиллина, Дона Хьюма и Шорти Ханта в свой кабинет, захлопнул дверь и задал им жару. «Вы можете быть лучшими гребцами в стране, но вы будете бесполезны для команды до тех пор, пока вы не напряжетесь на занятиях… Это означает, что надо учиться!» Албриксон все еще дымился, когда мальчики строем вышли из его кабинета. Внезапно все их старания оказались под вопросом. И самое худшее было то, что большинство из студентов просто должны были сдать несколько просроченных работ, а Дону Хьюму надо было как можно скорее сдать финальный экзамен, чтобы остаться в университете. И если уж кого Албриксон не мог позволить себе потерять, так именно Хьюма.
Парни, однако, наслаждались жизнью. На тренировках и в обычной жизни они теперь почти все время проводили вместе. Они вместе ели, вместе учились и вместе занимались спортом. Большинство ребят вступили в Университетский лодочный клуб и жили в снятом клубом доме на Семнадцатой авеню, всего в одном квартале к северу от университета, но Джо еще оставался в подвале Христианского общества. Вечерами по выходным они собирались вокруг старого пианино в клубной гостиной и часами пели. Дон Хьюм играл для них джазовые мелодии, песни из мюзиклов, блюз и регтайм. Иногда Роджер Моррис доставал свой саксофон и присоединялся к нему. Иногда Джонни Уайт доставал свою скрипку и играл с ними, подстраиваясь под них. И почти всегда Джо доставал гитару или банджо и тоже присоединялся к их оркестру. Никто больше не смеялся над ним; никто больше и не хотел над ним смеяться.
