Иногда Вальтер присоединялся к нам. Либо на начальном этапе, любопытно посматривая, что там опять перепало коллеге, или в самом конце, оценивая итоги. Всякий раз меня невероятно вдохновляло, как он общался со мной. Он всегда внимательно выслушивал мои комментарии, не перебивая. Его улыбка, его одобрение моих правок, его предложения задержаться после работы, чтобы обсудить текущий перевод – я ценила каждое мгновение рядом с ним.
По-русски господин Брандт говорил очень хорошо. Пусть в нём иногда выдавали некоторые типичные немецкие жесты и произношение вроде «актуальний» вместо «актуальный» и «ривок» вместо «рывок». Буква «ы» тот ещё крепкий орешек! Так просто, с наскока не даётся ни одному иностранцу! Спроси у Вальтера про самую любимую букву в русском, должно быть, он наверняка назвал бы «р» без промедления. Он заметно выделял этот яркий и хищный звук, говоря по-русски, но слабо грассировал переходя на немецкий, а то и вообще выпускал его в окончаниях слов.
Ему не требовалось ни кричать, ни повышать голос, если он был чем-то недоволен или сердился. Наоборот, Вальтер начинал говорить глубоко, низко, а звук голоса будто понимался из самой его массивной груди, собирая по пути всю силу. В такие минуты в его немецком непривычно трепетала «р» в каждом слове.
Как меня приводил в восторг его родной немецкий! А как притягательно он сводил губы на словах «zum», «rum» и подобных им. Как соблазнительно Вальтер приподнимал уголок губ на словах с долгими «и», «е»… Я старалась улавливать все детали, все тоны, интонации и позднее исправляла в своей речи, приближаясь к нужному акценту. Ни один курс фонетики и артикуляции не стоил одного дня бок о бок с господином Брандтом. А уж тембр его голоса я бы различила в любом многоголосье. Когда же Вальтер говорил о чём-то не очень приятном или тяжёлом, он поводил одним плечом и кривил уголок губ. А если его что-то искренне забавляло, обычно он сдержанно улыбался, почти не размыкая губ, зато глаза отражали его заинтересованность.
Знал бы он, что он делает с моим хрупким сердцем в такие мгновенья! Я бы всё отдала, только бы всегда видеть господина Брандта в хорошем расположении, а лучше всего – быть самой причиной приподнятого настроения. Он словно стеснялся открытой улыбки или смеха, тогда как Макс только не валялся по полу, когда что-то его забавляло. Он вовсю отдавался хохоту, хлопая себя по бёдрам.
Господин Брандт редко смотрел мне в глаза. Но если его взгляд встречался с моим, обоим от этого становилось неловко. Или мне только чудилась эта глупость, что мы оба словно терялись – такой интимной и неловкой казалась зрительная связь. Не знаю, что заставляло его прятаться, но про себя всё понимала – я ужасно боялась, что глаза выдадут мою любовную тайну при неосторожных переглядках. Он то смотрел вдаль, на манжету пиджака, на бумаги и мог совершенно внезапно перевести взгляд прямо мне в глаза и снова равнодушно и скоро отвести.
Он всегда говорил со мной только по-немецки даже если рядом был Макс и не считал это неприличным. Спокойный голос внушал мне уверенность – надо мной не засмеются из-за ошибки или забытого слова. А я всякий раз держалась так, будто сдаю самый сложный экзамен.
Брандт напоминал мне самого привлекательного преподавателя, к которому хочется прилипнуть с любым вопросом, любой мелочью, лишь бы только он уделил внимание тебе. Но так боязно. Кажется, что он скажет мне, если я сверну разговор или начну диалог на другую нерабочую тему:
– Зачем это, Маргарита? – с укором спросит Вальетер и навсегда отобьёт желание смешивать темы. – Какое это имеет отношение к задачам?
С каким вопросом я бы пришла к нему? И когда? Рабочий день завален рабочими делами: встречами, переговорами, выездами, сопровождениями, под конец – припорошён деловыми документами. Мои наивные вопросы могли бы даже смутить его и невольно отвлечь от офисной рутины. Но только я решалась пойти поболтать с ним, пригласить оторваться на кофе-брейк, как что-то случалось: прибегала с заданиями Леночка, заваливался балагур Макс, Дора жаловалась на что-то или заявлялся сам Вальтер. Конечно, с работой. Давал мне указания. Тогда, первое время, мне стоило немалых сил собраться и внимательно слушать его, не угукать и не агакать каждые две секунды во время его пояснений. Когда он уходил, я бросалась на задания с отчаянием и азартом бравого солдата в рукопашном бою. Никаких перерывов и отвлечений! Если Брандт сказал подготовить бумаги к 15 часам, в 14-55 он должен увидеть меня на пороге их кабинета.
Однажды у меня всё же появился шанс начать своё культурологическое нашествие на бедного, ничего не подозревающего господина Брандта.
Я была у них и вычитывала пресс-релиз Макса, пока тот по-русски делился читательскими находками с Вальтером:
– Нахохотался на год вперёд, не шучу.
– Напиши мне название. Звучит забавно, но серьёзно.
