Когда Лори впервые отправился в колледж, он стал влюбляться примерно раз в месяц, но эти мелкие любовные вспышки, хотя и весьма пылкие, оказывались столь же краткими и не причиняли никакого вреда. Зато они сильно забавляли Джо, проявлявшую большой интерес к переходам юноши от надежд к отчаянию и смирению, о которых он доверительно сообщал ей в еженедельных беседах.
Но наступило такое время, когда Лори прекратил совершать служение во многих святилищах, стал таинственно намекать на одну всепоглощающую страсть и порой не отказывал себе в удовольствии погрузиться в байроническую мрачность. Затем он начал упорно избегать разговоров о нежных чувствах, стал писать Джо философические записки, принялся заниматься всерьез и объявил во всеуслышание, что собирается зубрить, чтобы выйти из колледжа в сиянии славы. Это устраивало нашу юную леди больше, чем доверительные беседы в сумерках, пожимание руки и красноречивые взгляды, ибо ум у Джо развился много раньше, чем сердце, и она предпочитала воображаемых героев, ведь если они ей надоедали, воображаемых очень легко можно было запереть в обитом жестью кухонном столе до тех пор, пока их не вызовут снова, тогда как реальными управлять оказывалось много труднее.
Таково было положение вещей, когда совершилось «великое открытие», и Джо в тот вечер наблюдала за Лори так пристально, как никогда прежде. Если бы эта новая идея не пришла ей в голову, она ничего необычного не увидела бы в том, что Бет была очень тиха, а Лори – очень добр с нею. Однако, отпустив поводья своего живого воображения, Джо позволила ему мчаться галопом с огромной скоростью, и, поскольку ее здравый смысл оказался несколько ослаблен длительным писанием романтических историй, он не приходил ей на помощь.
Как обычно бывало, Бет лежала на диване, а Лори сидел рядом на низком стульчике, забавляя ее разнообразными новостями, так как она неизменно ждала от него еженедельных «небылиц», и он никогда ее не разочаровывал. Но в этот вечер Джо вообразила, что глаза Бет устремлены на оживленное смуглое лицо рядом с нею с особым удовольствием и она слушает с напряженным интересом про какой-то волнующий крикетный матч, хотя выражения «поймал с тайса» или «выбит с питча»[173] и тому подобные были ей ровно столько же понятны, сколько санскрит. Джо, кроме того, вообразила, раз уж она всей душой решила это увидеть, что мягкость Лори возросла, что время от времени, разговаривая с Бет, он понижает голос, смеется реже, чем обычно, несколько рассеян и укутывает ноги Бет теплым вязаным пледом с прямо-таки любовным старанием.
«Кто может знать? Случаются в жизни и более странные вещи, – думала Джо, нервно ходя по комнате. – Она сделает из него сущего ангела, а он сделает жизнь для нашей дорогой Бет восхитительно легкой и приятной, если только они полюбят друг друга. Я не понимаю, как он может ее не полюбить, и уверена, что, если все остальные уберутся с его дороги, он в нее влюбится».
Поскольку все остальные – кроме нее – вовсе не стояли у него на дороге, Джо почувствовала, что ей следует распорядиться собой в этом смысле как можно скорее. Но куда же ей деваться? И, горя желанием возлечь на жертвенный алтарь преданности сестре, она уселась решать эту задачу.
Надо сказать, что старый диван на чердаке был настоящим диваном-патриархом: длинный, широкий, с мягкой обивкой, невысокий, самую малость потрепанный – а как же иначе? – ведь девочки на нем спали, ползали младенцами, а став постарше, «ловили рыбку»[174] через его спинку, скакали верхом на его подлокотниках и устраивали под ним зверинцы; взрослея, склоняли на него усталые головы, предавались мечтам, а став юными женщинами, слушали нежные речи. Все они любили старый диван, ведь он был для них семейным прибежищем, но один его угол давно стал любимым местом отдохновения Джо. Среди множества подушек, украшавших достопочтенное ложе, была одна, длинная, твердая, круглая, крытая колючей волосяной бортовкой и отделанная шишковатой пуговицей с обоих концов. Эта отвратительная подушка, став исключительной собственностью Джо, использовалась ею как орудие защиты, в качестве баррикады или же как суровый предохранитель от слишком долгой дремоты.
Лори хорошо знал эту подушку и имел повод питать к ней глубокое отвращение, поскольку был немилосердно отшлепан ею в давние дни, когда шумные игры и возня дозволялись, а теперь она часто лишала его права занимать самое желанное для него место – в углу дивана, рядом с Джо. Если эта «колбаса», как они ее называли, стояла на торце, это являлось знаком, что можно приблизиться и расположиться, но если она плоско лежала поперек дивана, горе тому мужчине, женщине или ребенку, кто осмелился бы ее потревожить. В тот вечер Джо забыла забаррикадировать свой угол и не просидела там и пяти минут, как рядом с нею очутилась массивная фигура и две длинные руки простерлись на спинке дивана, а впереди фигуры протянулись по полу две длинные ноги. С удовлетворенным вздохом Лори воскликнул:
– А вот это дорогого стоит!
