Мы теперь стали очень хорошими друзьями, а еще я начала брать уроки. С этим ничего нельзя было поделать, это случилось так смешно, как бы в шутку, я просто должна тебе рассказать.
Начну с самого начала. Как-то миссис Кёрк окликнула меня, когда я проходила мимо комнаты мистера Баэра, где она что-то перебирала:
– Вы когда-нибудь видели такую берлогу, моя дорогая? Зайдите-ка сюда и помогите мне привести эти книги в порядок, потому что мне пришлось все тут перевернуть вверх дном – я пыталась выяснить, что он сделал с полудюжиной новых носовых платков, которые я подарила ему совсем недавно.
Я вошла и, пока мы там прибирали, оглядывала все вокруг, так как это и правда была берлога[186], иначе и не назовешь. Повсюду – книги и бумаги, на каминной полке – сломанная пенковая трубка и старая флейта, словно заброшенные туда навсегда, над сиденьем в одной оконной нише щебечет какая-то драная птица без малейших признаков хвоста, а у другого окна – ящик с белыми мышами. Посреди рукописей – неоконченные кораблики и куски бечевки. Перед камином сушатся грязные детские ботинки, а следы его горячо любимых племянников, ради которых профессор вынужден трудиться как последний раб, видны по всей комнате. После великих раскопок три экземпляра из утерянных предметов были обнаружены: один платок прикрывал птичью клетку, другой был выпачкан в чернилах, а третий, коричневый от огня, служил, видимо, прихваткой.
– Что за человек! – добродушно рассмеялась миссис К., бросая останки платков в мешок для тряпок. – Я думаю, другие разорваны на оснастку корабликов, на бинты для порезанных пальчиков или на хвосты для бумажных змеев. Но я даже бранить его не могу – он такой рассеянный и такой добросердечный! Эти мальчишки ездят на нем как хотят, совсем его не жалеют. Я разрешила, чтобы ему у нас стирали и чинили одежду, но он забывает сдавать свои вещи, а я забываю их просматривать, так что он иногда попадает в неприятное положение.
– Позвольте мне чинить его одежду, – сказала я. – Мне это не трудно, а ему вовсе незачем об этом знать. Я возьмусь за это с удовольствием, ведь он так любезно приносит мои письма и всегда дает мне книги почитать.
Вот так я привела его вещи в порядок и надвязала пятки на двух парах его носков, ведь от его необыкновенной штопки они совершенно потеряли форму. Никто об этом ничего не говорил, и я уже надеялась, что он так и не узнает, когда на прошлой неделе он неожиданно застал меня за этим занятием. Слушая уроки, которые он дает другим, я так заинтересовалась и нашла это столь забавным, что мне в голову взбрело тоже поучиться, потому что Тина то и дело бегает туда-сюда, оставляя дверь открытой, и я все слышу. Я сидела близ этой двери с одним из его носков, пытаясь понять, что он говорит своей новой ученице, которая тупа точно так же, как я. Девица ушла, я подумала, что и он тоже, было так тихо, а я усердно и неумело все повторяла и повторяла этот глагол, покачиваясь взад-вперед с самым нелепым видом, как вдруг какой-то короткий каркающий звук заставил меня поднять глаза, и я узрела мистера Баэра, глядящего на меня, тихо посмеиваясь и делая знаки Тине, чтобы она его не выдавала.
– Так! – произнес он, когда я остановилась и уставилась на него, как глупая гусыня. – Вы за мной подглядывает, а я подглядывает за вами, и это не плохо, но вы понимайт, я не есть просто любезни, эсли сказать, вы имеете желаний для немецкий язык?
– Да, но вы слишком заняты, а я слишком тупа, чтобы учить язык, – ляпнула я, покраснев, как пион.
– Пфуй! Мы телай время, и мы не упускай находить разум. На фечер я даю маленький урок с большой радост, так как, послюшайте вы, миис Марш, я толжен платить этот долг. – И он указал на мою работу. – «Да, – говорят они друг другу, эти добры дамы, – он глупы старик, не видит, что мы телай ему, никогда не самечаль, что его носкоф пятка уже не ходит с дырка, он тумаль, его пуговиц сам снова вырос, эсли отпал, и вериль, что шнурки сам себя телайт». Ах! Но я имеет зрений, и я много видит. Я имеет сердце, и я чувствует много благодарност за это. Приходите. Маленький урок время от время, или больше никакой добри волшебни работы для меня и моих.
Разумеется, после этого я ничего не могла сказать, а так как это на самом деле великолепнейшая возможность, я согласилась на эту сделку, и мы начали. Я получила четыре урока, а потом прочно завязла в болоте немецкой грамматики. Профессор был со мною очень терпелив, но для него это должно было стать настоящим мучением, и он то и дело бросал на меня взгляд с таким выражением тихого отчаяния, что я просто не знала, рассмеяться мне или разрыдаться. Я попробовала сделать одновременно и то и другое, и когда я шмыгнула носом от стыда и глубокого горя, он просто бросил учебник грамматики на пол и зашагал прочь из комнаты. Я почувствовала себя навеки опозоренной и покинутой, но ни на йоту не сочла его виноватым и собирала свои записи, намереваясь тотчас бежать наверх и задать себе хорошую трепку, когда он возвратился, свежий и сияющий, словно я покрыла себя неувядаемой славой.
