Провела довольно бурное утро в моей «семинарии» – дети вели себя просто как два неуемных Санчо[179], и в какой-то момент я была почти готова задать им вселенскую трепку. Но, видимо, некий добрый ангел внушил мне занять их гимнастикой, и мы продолжали это занятие, пока девчушкам не захотелось сесть и посидеть тихо, что они и сделали с радостью. После ланча горничная вывела их на прогулку, а я вернулась к работе иглой «с великой охотой», подобно маленькой Мейбл[180]. Я как раз благодарила свою звезду за то, что научилась хорошо делать петли, когда дверь гостиной миссис К. отворилась и затворилась и кто-то стал напевать мотив «Kennst Du das Land…» – очень похоже на гудение большого шмеля. Это было ужасающе неприлично, я понимаю, но я не могла противиться искушению, и, приподняв один край гардины у стеклянной двери, я заглянула в гостиную. Там был профессор Баэр, и, пока он раскладывал на столе свои книги, я хорошо его разглядела. Он – настоящий немец, довольно плотный, каштановые волосы в полном беспорядке покрывают всю голову, густая борода, хороший нос, добрейшие в мире глаза и великолепный низкий голос, такой приятный для слуха, особенно после нашего визгливого или небрежно-бессмысленного американского бормотания. Костюм у него порыжевший, а в его лице не найти ни одной по-настоящему красивой черты, кроме прекрасных зубов, и все же он мне понравился, так как у него красивая голова, его сорочка отлично выглядит, а сам он кажется истинным джентльменом, пусть даже двух пуговиц на его пиджаке не хватает и на одном башмаке видна заплатка. Хотя он и напевал себе под нос, он казался вполне серьезным, пока не подошел к окну – повернуть гиацинтовые луковицы к солнцу – и не погладил кошку, которая приняла его как старого друга. Тут он заулыбался и, когда раздался легкий стук в дверь, откликнулся громко и оживленно:
–
Я была уже готова броситься прочь, когда увидела крохотульку-девочку, тащившую толстую книжку, и осталась на месте – посмотреть, что происходит.
– Моя хочет моя Баэр, – сказала крохотулька, шлепнув книжку на пол и бросаясь ему навстречу.
– Ты полутшишь твой Баэр. Иди ко мне и полутши от него большой объятий, моя Тина, – произнес профессор со смехом, подхватывая девочку на руки и поднимая ее так высоко над головой, что ей пришлось наклониться к лицу Баэра, чтобы его поцеловать.
– Тепер моя нада делай моя урок, – промолвила смешная малышка.
Тогда профессор усадил малышку за стол, открыл принесенный ею толстый словарь, подал ей бумагу и карандаш, и она принялась с увлечением выводить каракули, время от времени переворачивая листы словаря и ведя по странице вниз пухленьким пальчиком, как бы отыскивая нужное слово, да с таким серьезным видом, что я чуть было не выдала себя, рассмеявшись. А мистер Баэр стоял, гладя ее прелестную головку так по-отечески, что я даже подумала: «Она, должно быть, его родная дочь», хотя малышка походила больше на француженку, чем на немку.
Новый стук в дверь и появление двух молодых девиц заставили меня возвратиться к работе, над которой я добродетельно и сидела под шум и болтовню, доносившиеся из-за стеклянной двери. Одна из девиц непрестанно притворно смеялась и кокетливо произносила: «Ну, профессор…», а другая так выговаривала немецкие слова, что ему, наверное, ужасно тяжело было сохранять спокойствие. На мой взгляд, обе они жестоко испытывали его терпение, ибо не один раз я слышала, как он говорил: «Нет, нет, это не так, вы не слушаль, что я сказаль», а один раз даже раздался громкий стук, будто он шлепнул книгой по столу, затем последовал возглас: «Этот день все идет нехорошо».
Бедный профессор, мне так его было жаль. А когда девицы ушли, я еще разок поглядела из-за гардины – убедиться, остался ли он в живых после всего этого. Он, казалось в совершенном изнеможении, откинулся на спинку своего стула и сидел так с закрытыми глазами, пока стенные часы не пробили два. Тогда он вскочил, затолкал книги в карман, словно собираясь на другой урок, и, взяв на руки малышку Тину, которая заснула на диване, тихонько унес ее прочь. Мне представляется, что ему не так легко даются эти уроки.
