Сестры Либби вечно подшучивали над тем, какая Одеан ленивая, как она, бывало, рассядется, жалуясь на здоровье, а Либби только и делает, что носит ей попить холодненького да посуду за ней моет.
– Но Одеан уже пятьдесят лет у меня работает, – сказала Либби. – Она – моя семья. Господи боже, да она еще в “Напасти” прислуживала, и здоровье у нее уже слабое.
Тэт сказала:
– Либби, она злоупотребляет твоей добротой.
– Милочка, – сказала заметно порозовевшая Либби, – позволь тебе напомнить, что Одеан меня на руках вынесла из дому, когда мы тогда были за городом и я подхватила ужаснейшую пневмонию. Она меня несла! На спине тащила! От самой “Напасти” до “Чиппокса”!
Эди ядовито заметила:
– Зато сейчас от нее проку мало.
Либби тихонько обернулась к Гарриет и долго-долго глядела на нее старческими водянистыми глазами – пристально, сочувственно.
– Как же плохо быть ребенком, – просто сказала она, – когда все за тебя решают взрослые.
– Погоди, скоро вырастешь, – Тэтти приобняла Гарриет, пытаясь ее утешить, – будет у тебя свой дом, и будешь ты там жить вместе с Идой Рью. Как тебе такая идея, а?
– Глупости, – сказала Эди. – Пострадает и перестанет. Прислуга приходит и уходит…
– Ни за что не перестану! – завизжала Гарриет, да так, что все вздрогнули.
Не успел никто ничего сказать, как Гарриет стряхнула руку Тэт и опрометью выскочила из дома. Эди страдальчески вскинула брови, будто говоря – вот, а я все утро это терплю.
– Боже правый! – наконец нарушила молчание Тэт, проведя рукой по лбу.
– Если честно, – сказала Эди, – я думаю, что Шарлотта поступает неправильно, но я уже устала во все вмешиваться.
– Эдит, ты столько всего для Шарлотты сделала.
– Это верно. Поэтому сама она делать ничего не умеет. Так что, по-моему, самое время ей повзрослеть.
– А как же девочки? – спросила Либби. – Думаешь, они справятся?
– Либби, ты и в “Напасти” хозяйничала, и о папочке заботилась, и за нами приглядывала, когда была немногим старше вон ее, – Эди кивнула в сторону двери, через которую выскочила Гарриет.
– Ну да. Но эти дети на нас не похожи, Эдит. Они чувствительнее нас.
– Ну, нас-то никто не спрашивал, чувствительные мы или нет. Нам выбирать не приходилось.
– А что с ребенком такое? – с порога спросила Аделаида – припудренная, накрашенная, со свежим перманентом. – Она мимо меня пронеслась сломя голову, а уж грязная какая. Даже слова мне не сказала.
– Пойдемте-ка все в дом, – сказала Эди, потому что уже начало припекать. – Я как раз кофе сварила. Для тех, кто его пьет, конечно.
– Ого, – Аделаида восхищенно остановилась перед грядой нежно-розовых лилий, – ничего себе они вымахали!
– Зефирные лилии-то? Я их пересадила. Зимой, в самый мороз, выкопала, посадила в горшки, так летом только одна и проросла.
– А теперь глядите-ка! – Аделаида склонилась над лилиями.
– Мама их называла, – Либби облокотилась о перила, глянула вниз, – мама их называла “розовым дождиком”.
– Правильно говорить – зефирные.
– А мама говорила – “розовый дождик”. На похоронах у нее эти цветы и были, и туберозы еще. Такая жара стояла, когда она умерла…
– Так, я пошла в дом, – сказала Эди. – Не то меня тепловой удар хватит. Пойду выпью кофе, а вы уж как хотите.
– А тебя не затруднит вскипятить мне водички? – спросила Аделаида. – А то я кофе не пью, боюсь.
– Перевозбудиться? – Эди вскинула бровь. – Конечно, Аделаида, мы же не хотим, чтоб ты перевозбуждалась.
Хили объехал на велосипеде весь квартал, но Гарриет так и не нашел. Дома у нее творилось что-то странное (странное – даже по меркам их дома), и Хили встревожился. На его стук никто не вышел. Он прошел на кухню, увидел, что Эллисон рыдает за столом, а Ида этого будто и не замечает – хлопочет себе, моет пол. И обе молчат. У Хили аж мурашки по коже забегали.
Он решил поискать Гарриет в библиотеке. Хили толкнул стеклянную дверь, и в лицо ему ударила волна прохладного кондиционированного воздуха – в библиотеке всегда было холодно, хоть летом, хоть зимой. Из-за стойки выдачи раздался звон браслетов – миссис Фосетт крутнулась в кресле, помахала ему рукой.
Хили помахал ей в ответ, чинно, но быстро прошагал мимо – чтоб она не успела припереть его к стенке и подписать на программу летнего чтения – и юркнул в читальный зал. Гарриет сидела под портретом Томаса Джефферсона, облокотившись на стол. Перед ней лежала огромная книжища – Хили такую в первый раз видел.
– Привет, – он шлепнулся на соседний стул. Он так спешил поделиться новостями, что говорить тихо стоило ему больших трудов. – Знаешь что? Машина Дэнни Рэтлиффа стоит возле здания суда.
Большая книжка оказалась газетной подшивкой, и Хили с изумлением увидел на пожелтевшей странице жуткое, зернистое фото матери Гарриет – она стоит возле их дома, рот раскрыт, волосы дыбом. “ДЕНЬ МАТЕРИ ЗАВЕРШИЛСЯ ТРАГЕДИЕЙ” – было написано в заголовке. На переднем плане виднелись вроде как распахнутые дверцы скорой и чья-то размытая фигура: мужчина ставит в машину носилки, но что на них лежит – не разобрать.
– Эй! – воскликнул он, радуясь собственной догадливости, – это ж твой дом.
