Удар был фантастический, один на миллион: в бейсбол Хили играл из рук вон плохо, когда набирали команду, о нем вспоминали в самую последнюю очередь, чтоб не звать совсем уж задротышей и придурков, Хили ни разу в жизни не отбивал мяч так сильно, так уверенно, так высоко – бита выпала у него из рук, а сам Хили, разинув рот, следил за тем, как мяч, прочертив в воздухе безукоризненную, безупречную дугу, спикировал прямиком в центральное окошко бабушкиной застекленной веранды…
И ведь он знал, знал, что мяч разобьет окно, он понял это ровно в ту секунду, когда звучно шмякнул по нему битой, когда глядел, как мяч пущенной ракетой летит в стекло, знал – и чувствовал только всепоглощающий восторг. На секунду-другую он позабыл, как дышать, и (как раз перед тем, как мяч пробил окно – невозможную, далекую мишень) Хили с мячом стали единым целым, Хили казалось, что он управляет им силой разума, что на один непостижимый миг Бог даровал ему полный мысленный контроль над этим тупым предметом, который со скоростью света несся к неизбежной цели – вжжжжик, ввуууух, банзай.
Потом, конечно, были и слезы, и порка, но все равно историю эту Хили вспоминал с огромным удовлетворением. И сейчас он с такой же оторопью – с таким же ужасом, восторгом и трепетом, так же онемев и вылупив глаза, глядел на то, как все невидимые силы Вселенной разом слаженно взмыли вверх и синхронно полетели вниз, устремившись к одной невозможной цели, как пятифутовая кобра косо, по диагонали врезалась в край откинутой крыши, как ее тяжеленный хвост угодил прямиком в кабину и утянул кобру за собой.
Не сдержавшись, Хили вскочил, подпрыгнул, взмахнул кулаком:
– Есть!
Прыгая и улюлюкая, будто дьяволенок, он схватил Гарриет за руку, затряс ее, радостно тыча пальцем в “Транс АМ” – взвизгнули тормоза, машина, вильнув, съехала к обочине. Подняв облако пыли, машина тихонько запрыгала по камешкам, захрустел под колесами гравий.
Наконец машина остановилась. Не успели они и слова вымолвить, даже пошевелиться не успели, как дверца машины распахнулась и оттуда вместо Дэнни Рэтлиффа выкатилась какая-то тощая мумия – хилая, бесполая, в брючном костюме омерзительного горчичного цвета. Слабо вскидывая скрюченные ручки и шатаясь из стороны в сторону, она выскочила на середину дороги, потом запнулась, развернулась и проковыляла пару шажков обратно. “Айиииииии!” – завывало существо. Вой был тихий и на удивление вялый, если учесть, что на плече у мумии мертвым грузом висела кобра: все пять футов ее черного тела тянулись вниз. Она начиналась капюшоном (сверху была отчетливо видна жуткая метина-восьмерка) и заканчивалась узким и до ужаса проворным черным хвостом, за которым вздымалось грозовое облако красной пыли.
Гарриет оцепенела. Она ведь довольно ясно представляла, что произойдет, но отчего-то все шло шиворот-навыворот, будто она глядела в телескоп не с той стороны – приглушенные, неестественные крики, механические движения, все замедлилось от беспримесного, ошалелого ужаса. Теперь не выйдешь из игры, не бросишь игрушки, не смахнешь фигуры с шахматной доски, чтоб начать партию заново.
Гарриет пустилась наутек. За спиной у нее взметнулся ветер, раздался грохот, и вот уже Хили пронесся мимо нее на велосипеде, спрыгнул со съезда и рванул по трассе, пригнувшись к рулю, съежившись, будто крылатая обезьянка из книжки про волшебника страны Оз, яростно крутя педали – теперь каждый был сам за себя.
Гарриет бежала, и сердце у нее выскакивало из груди, позади бестолковым эхом метались слабые вскрики (аййййй… айййй). Полыхало убийственно безоблачное небо. С обочины. в траву, сюда. мимо забора с табличкой “Вход воспрещен!”, срезать через пастбище. Там, в бездонной жаре над дорогой, они с Хили прицелились и угодили даже не в машину, а в точку бифуркации: время стало зеркалом заднего вида, в котором мелькнуло и исчезло прошлое. Можно бежать вперед – и добежать до дома, но назад – назад уже не убежишь, ни на десять минут, ни на десять часов, ни на десять лет или дней. А это, как говорит Хили, невезуха. Невезуха, потому что Гарриет хотелось бежать только назад, потому что сейчас ей хотелось только одного – убежать в прошлое.
Кобра с облегчением скользнула в высокую траву, в жару и зелень, напомнившие ей о родине – подальше от городских чар, городского морока. В Индии кобра добывала себе пропитание на окраинах деревень и в полях (в сумерках она проскальзывала в амбары с зерном и охотилась там на крыс), поэтому и на новом месте она живо осваивалась в сараях, зернохранилищах и мусорных баках. Еще много лет она будет попадаться на глаза фермерам, охотникам и пьяницам, ее будут ловить искатели приключений, пытаясь сфотографировать или убить, и путь ее – безмолвный, одинокий – будет устлан слухами о загадочных смертях.
– Ты с ней почему не поехал? – наскакивал Фариш на Дэнни, пока они ждали в приемном покое реанимации. – Я жду ответа. Мне казалось, что и домой ее ты повезешь.
– Да откуда мне было знать, что она раньше выйдет? Нет бы звякнуть мне в бильярдную. Я приезжаю к суду в пять, а ее уж и след простыл.
