Гарриет захлопнула книгу, ткнула пальцем в табличку: “Соблюдайте тишину!”
– Пойдем, – прошептал Хили и поманил ее за собой. Гарриет молча встала из-за стола и пошла за ним.
Хили и Гарриет вышли на улицу – к жаре и слепящему солнцу.
– Слушай, машина точно Дэнни Рэтлиффа, я ее знаю, – сказал Хили, прикрывая глаза рукой. – Такой “Транс АМ” – один на весь город. Жаль только, что он прямо возле суда стоит, не то б я ему насовал битого стекла под колеса.
Гарриет думала про Эллисон с Идой, как они сидят сейчас дома за наглухо задернутыми занавесками, смотрят дурацкую мыльную оперу про вампиров и призраков.
– Пойдем, заберем змею и засунем ее в машину, – сказала она.
– Ты что?! – в Хили проснулся здравый смысл. – Нельзя же ее сюда на тачке везти. Все увидят.
– Тогда зачем мы ее вообще забирали? – сердито спросила Гарриет. – Нам нужно, чтоб она его укусила.
Они стояли на библиотечном крыльце, молчали. Наконец Гарриет вздохнула:
– Пошла-ка я обратно.
– Стой!
Она обернулась.
– Я вот о чем подумал… – Ни о чем он не думал, но нужно было срочно что-то сказать, чтобы спасти положение. – Вот о чем. У него на “Транс-АМе” – тарга-топ. В смысле, он у него с откидным верхом, – поправился он, увидев непонимающий взгляд Гарриет. – Спорю на миллион долларов, он обратно поедет по окружной дороге. Вся эта шваль за рекой живет.
– Именно там он и живет, – сказала Гарриет. – Я в справочнике смотрела.
– Вот и отлично. Потому что змею мы уже на эстакаду затащили. Гарриет презрительно поморщилась.
– Да ладно тебе, – сказал Хили, – ты что, новости не смотрела? Про то, как дети в Мемфисе залезли на эстакаду и кидались оттуда камнями по машинам?
Гарриет нахмурила брови. Дома они никогда не смотрели новости.
– Там такое было! Два человека погибли. Выступал какой-то полицейский, говорил, что, если едешь и видишь наверху детей, сразу, мол, надо перестроиться в соседнюю полосу. Ну, давай, – он с надеждой попинал ее ботинок носком кеда, – ты ж все равно ничего не делаешь. Пойдем хоть проверим, как там кобра? Я б на нее еще разик взглянул, а ты? Где твой велик?
– Я пешком пришла.
– Ладно. Садись на раму. Туда я тебя везу, а ты меня – обратно.
Жизнь без Иды. Если бы Иды не существовало, думала Гарриет, сидя по-турецки на пыльной, выбеленной солнцем эстакаде, то мне сейчас не было бы так плохо. Значит, мне всего-то нужно притвориться, что Иды никогда и не было. Все просто.
Ведь когда Ида уйдет, дома ничего не переменится. Ее присутствие было почти незаметным. В кладовке она держала бутылку кукурузной патоки, потому что любила макать в нее лепешки; был еще красный пластмассовый стакан, из которого Ида пила – летом она с утра наполняла его льдом и носила за собой по всему дому. (Родители запрещали Иде пить из домашних стаканов, вспомнила Гарриет, сгорая со стыда.) Фартук на заднем крыльце, табачные жестянки с помидорной рассадой, овощная грядка за домом.
И всё. Ни дня в своей жизни Гарриет не провела без Иды. Но когда Ида соберет свои жалкие пожитки – пластмассовый стакан, табачные жестянки, бутылку патоки, – ничего в доме не будет о ней напоминать, как будто ее тут никогда и не было. От этой мысли Гарриет стало совсем тошно. Она представила себе заросший сорняками огородик.
“Я буду о нем заботиться, – поклялась она. – Вырежу из журнала купон и выпишу какую-нибудь рассаду”. Она вообразила, как вскапывает землю, изо всех сил наваливаясь на лопату, а на ней – соломенная шляпа и садовый халат, коричневый, как у Эди. Эди выращивает цветы, ну а овощи чем сложнее? Эди ей поможет, Эди только рада будет, если она займется чем-то полезным…
Ей тут же вспомнились красные перчатки, и Гарриет накрыло мощной волной страха, смятения, опустошенности. Один-единственный раз Ида ей сделала подарок, а она его взяла и потеряла. Нет, наказала она себе,
О чем? О том, как она вырастет, станет знаменитым ботаником и получит множество наград. Она представила, как вышагивает между цветочных грядок в белом халате, будто Джордж Вашингтон Карвер[28]. Она будет гениальным ученым – и очень скромным – и за все свои выдающиеся достижения денег не попросит.
Днем с эстакады все виделось по-другому. Пастбища были не зелеными, а пожухло-коричневыми, отдельные места скот вытоптал до пыльных красных проплешин. На заборах из колючей проволоки жимолость сплеталась с ядовитым плющом. За пастбищами – пустыри и бездорожье, только на горизонте развалины амбара – серые доски, ржавая крыша, будто выброшенный на берег остов корабля.
