Маленький гарем полностью

Жизнь под одной крышей с сокурсницами ему мешала, но не препятствовала.

После трех дней «отрыва» мы вышли на уровень стабильности. Продолжай жить вдвоем, через неделю мы бы наверняка надоели друг другу. Но сейчас, когда мне предстояло отселиться, отношения могли вернуть новую свежесть.

Спали бы мы врозь, но академия оставалась шарашкой и нам ничего не стоило каждый день опаздывать туда на час.

Быстрота сеанса пошла бы нам на пользу, вызвала неудовлетворенность и ожидание новой остроты.

Мы прожили бы эту сессию, как молодожены в доме у родителей.

Все бы так и случилось, не вмешайся еще один фактор.

Седьмой женщиной в компании была мать-одиночка по имени Ирина.

В каждой черточке ее лица звучала такая стервозность, что при иных обстоятельствах я бы не стал с ней общаться. Но сейчас я находился в вынужденных условиях, поэтому оценил ее, как и всех прочих.

Ирина имела красивые ноги и никакую грудь.

Вероятно, в чистом виде она представляла классические «уши спаниеля».

Говоря о «классических», я говорил теоретически, где-то прочитав выражение. Спаниелей я не видел, мода на них прошла.

Да и вообще в собаках я был слаб, безошибочно распознавал только шпицев.

С их остренькими ушками ассоциировались грудки Веры – небольшие и упрямые, не знающие ничего серьезного.

Но и это я бы сказал теоретически, с подробностями Вериного сложения было суждено ознакомиться кому-то но, не мне.

Рассматривая женщин, сидящих вокруг стола, я размышлял о том, что значимость бюста вычисляется по сложной формуле, где размер играет не самую главную роль.

Валю – как и Веру – я раздевать не собирался, но подозревал, что ее млечные бугры меньше моих и она обходится без лифчика. Но тем не менее Валины формы были соразмерны всему остальному. Она, кажется, ни капли не комплексовала.

А у Ирины спереди что-то выступало, но будь я женщиной и имей такую грудь, порвал бы всех в клочки.

Правда, сущность седьмой сокурсницы проявилась не сразу.

В компании четырех, приехавших следующим автобусом, она ничем особым не выделялась.

Честно говоря, весь день я периодически смотрел на Алену, пытался определить, что у нее красивей: грудь, ноги или зад.

В разговорах царила Валя, которая искрилась анекдотами, не слишком добро шутила над Верой, кидая вопросы и не давая времени на ответ.

На математике Ирина даже вышла к доске на задачу про квадратные матрицы – которую за нее решил сам доцент.

Вернувшись из академии, мы сели ужинать.

Каждая женщина привезла с собой кучу сухих припасов и пакет с домашней едой. Ее съедали в первый вечер, пока все свежее, а голова одурманена.

Дурман усилили алкоголем: сначала допили уфимский бальзам, потом принялись за еще боле мерзкий джин Белебеевского спирто-водочного завода. Полутора бутылок на семерых оказалось достаточно.

Я не пил, но думал, что если дело пойдет в том же духе, то стоит купить для себя хоть «Столичную», но не местного производства.

Вечер начался мирно.

На маленькой кухне кипела беседа, характерная для компании пьяненьких женщин, когда говорят все и не слушают никого.

– И вот, девчонки, представляете! – почти кричала Ольга. – Прихожу к Асылкужину, а у него уже сидит Юля-пиздуля!

– Что за пиздуля? – спросила Валя.

– И почему такое прозвище? – добавил я.

Асылкужин был начальником одного из цехов – видимо, того, где наша староста работала бригадиром.

– Да есть у нас одна, – Ольга махнула рукой. – А пиздуля – потому что такая и есть.

– Не выношу имя «Юлия», – заявила Татьяна. – Все, кого знаю, последние…

– Пиздули? – подсказала Валя.

– Ну да.

– Алеся – еще более противное, – вступила Алена. – Меня все время путают, терпеть не могу.

– А вот мой дядя Фарит говорил… – продолжила Валя.

– Подожди со своим дядей Фаридом, про него уже слышали, – оборвала Ирина. – Девчонки, у кого на мобильнике есть диктофон со всеми функциями?

– А зачем он тебе? – поинтересовалась Марина Геннадьевна.

– Надо.

Все замолчали.

Ирина сделала паузу, дожидаясь высшей точки внимания.

– Поставить на таймер, положить под кровать, все записать, потом дома дать послушать…

Взяв Верину недопитую стопку, она вылила в себя стерлитамакскую жижу и произнесла несколько фамилий, из которых мне была известна только «Завадский».

Главного технолога комбината не мог не знать даже водитель складского погрузчика.

– Что записать? – переспросила староста, не поняв сути.

– Твои оргастические вопли, – невозмутимо пояснила Ирина. – Говоря сермяжным языком, дать всем послушать, как ты кончаешь. Будет интересно.

Ольга вздрогнула, словно деревянная табуретка превратилась в алюминиевую на стальном полу и ударила током.

Никогда – даже в армии, где жизнь порой летела на грани смерти – я не видел, чтобы состояние человека менялось с такой быстротой.

Сначала староста побледнела.

Потом покраснела, по лбу потек пот, на меня пыхнуло жаром.

Затем краска схлынула, глаза провалились, Ольга повернулась к Вале и, не разжимая невидимых губ, выдохнула:

– Убью.

Я подумал о том, что в жизни этих женщин – развратных внутри, порядочных снаружи – все сложно.