Мистер Хэвишем снова глотнул портвейна. Он почти никогда не спорил со своим благородным покровителем – и особенно когда в благородной ноге его покровителя взыгрывала подагра. В такие дни лучше всего было просто оставить тему. Несколько мгновений длилось молчание. Прервал его мистер Хэвишем.
– У меня есть послание от миссис Эррол, – сообщил он.
– Не нужны мне ее послания! – рыкнул его сиятельство. – Чем меньше я буду о ней слышать, тем лучше.
– Оно достаточно важное, – заметил адвокат. – Она предпочла бы не принимать содержания, которое вы ей назначили.
Граф вскинулся в кресле.
– Что? – завопил он. – Что такое?
Мистер Хэвишем повторил свои слова.
– Она утверждает, что деньги ей не нужны и, раз вы не находитесь в дружеских отношениях…
– Дружеских! – взъярился милорд. – Еще чего вздумала! Мне сама мысль о ней отвратительна! Алчная крикливая американка! Ни за что не стану с ней встречаться!
–Милорд,– сказал мистер Хэвишем,– разве можно назвать ее алчной? Она ничего не просит. И отказывается от денег, которые вы предлагаете.
– Все это притворство! – отрезал благородный дворянин. – Она хочет умаслить меня, чтобы добиться встречи. Думает, я стану восхищаться ее гордостью. Ничего подобного! Это все та же американская независимость! Я не потерплю, чтобы она побиралась у парковых ворот. Она мать моего внука, она должна поддерживать репутацию нашего рода – и она будет ее поддерживать. Деньги ей взять придется, хочет она того или нет!
– Но она не станет их тратить, – сказал мистер Хэвишем.
– Мне все равно, станет или нет! – выплюнул милорд. – Деньги у нее будут. Она не сможет рассказывать людям, что живет как нищенка, потому что я ничего для нее не сделал! Я не дам ей внушить мальчишке, будто я негодяй! Наверняка она уже заронила в его мысли отраву, настроила против меня!
– Вовсе нет, – сказал мистер Хэвишем. – И у меня есть для вас еще одно сообщение, которое докажет, что это не так.
– Ничего не желаю слышать! – прохрипел граф, запыхавшись от гнева, распаленной гордыни и боли.
Но мистер Хэвишем продолжал:
– Она просит вас проследить, чтобы лорд Фаунтлерой не услышал ничего, что натолкнет его на мысль, будто вы их разлучаете из-за предубеждения против нее. Мальчик очень ее любит, и она убеждена, что это воздвигло бы между вами стену. Она считает, что он этого не поймет, но, возможно, станет бояться вас – как минимум это помешает ему проникнуться к вам теплыми чувствами. Миссис Эррол сказала сыну, что он слишком мал, чтобы понять причину, но узнает ее, когда подрастет. Она хочет, чтобы никакая тень не омрачила ваше знакомство.
Граф откинулся на спинку кресла. Его грозные глубоко посаженные стариковские глаза ярко блеснули под мохнатыми бровями.
– Вот как! – сказал он, по-прежнему тяжело дыша. – Неужели? Выходит, мать ему ничего не сказала?
– Ни единого слова, милорд, – спокойно произнес адвокат. – В этом я могу вас уверить. Ребенок готов считать вас самым добрым и любящим из дедов. Ему не говорили ничего, абсолютно ничего такого, что заставило бы его усомниться в вашем совершенстве. И, поскольку в Нью-Йорке я в мельчайших деталях исполнял ваши инструкции, он видит в вас истинное воплощение щедрости.
– В самом деле?
– Даю вам слово чести, – сказал мистер Хэвишем, – что впечатление лорда Фаунтлероя о вас будет полностью зависеть от вашего поведения. И если вы простите мне эту вольность, осмелюсь высказать предположение, что вы добьетесь с ним большего успеха, если воздержитесь от неодобрительных высказываний о его матери.
– Пф! – воскликнул граф. – Мальчишке всего семь лет!
– Эти семь лет он провел с матерью, – парировал мистер Хэвишем, – и любит ее всей душой.
Лишь вечером следующего дня карета с маленьким лордом Фаунтлероем и мистером Хэвишемом отправилась в путь по длинной аллее, ведущей к замку. Граф распорядился, чтобы его внук прибыл к ужину, а еще он по какой-то ему одному известной причине велел, чтобы мальчика прислали в комнату, где он намеревался его принять, одного. Пока экипаж катился по аллее, лорд Фаунтлерой сидел, удобно откинувшись на мягкие подушки, и с чрезвычайным интересом обдумывал предстоящую встречу. На самом деле любопытство в нем вызывало абсолютно все, что ни попадалось на глаза: карета с крупными ухоженными лошадьми, поблескивающая упряжь, высокие кучер и лакей в роскошных ливреях. Особенно его интересовало изображение венца на двери экипажа – он даже завязал знакомство с лакеем, надеясь выяснить, что оно означает.
Когда карета поравнялась с главными воротами парка, Седрик выглянул в окно, чтобы хорошенько рассмотреть огромных каменных львов, украшавших въезд. Ворота открыла дородная румяная женщина, которая вышла из очаровательного маленького домика, увитого плющом. С крыльца сбежали двое детей и остановились, глядя широко распахнутыми круглыми глазами на маленького мальчика в карете, который, в свою очередь, тоже смотрел на них. Их мать с улыбкой сделала реверанс, и дети – две маленькие девочки – по ее знаку тоже неловко присели.
